А он, как и был, остается поэтом…

Альманах «Соленая Подкова»

Настало время помянуть последних писателей России, писателей советского периода истории. Это было удивительное племя людей, подобное которому нескоро выработает Россия, если выработает вообще… То, что они остаются пока последними писателями не столь очевидно. Потому и следует их помянуть, что их отгоревшие судьбы имеют самое прямое отношение к нашему нынешнему положению и состоянию.

Почему писатели последние? Потому что духовные и социальные катаклизмы нашего времени, новая, на сей раз «демократическая» революция, что не изменяет ее разрушительной сути, известной со времен библейских, требовала от людей пишущих разрешения целого ряда неотступных проблем. Прежде всего - пересмотра своего творческого хозяйства, новой организации литературы, отстаивания права литературы, культуры на свое существование, крепко помня завет А.Блока из его статьи «О назначении поэта»: «Никаких особых искусств не имеется; не следует давать имя искусства тому, что называется не так».

Наконец, требовалось перечитать русскую классику, толкование которой, во многой мере, оказалось в идеологическом плену. Предстояла огромная интеллектуальная работа, которая не была осознана и заявлена как духовная и культурная задача. Между тем, только разрешив ее, можно было продолжать русскую литературную традицию.

Может ли сегодня считаться в полной мере писателем человек пишущий, выпускающий книгу тиражом в считанные сотни экземпляров и раздаривающий ее друзьям? Нет, конечно. А то, что выходит тиражами в сотни тысяч экземпляров и проходит по рангу «коммерческой литературы», литературой не является. Глобализация - несколько припудренный вариант мировой революции - продолжает насаждаться в России с таким же остервенением, как в свое время коммунизм.

Сколько было пролито лукавых слез о свободе творчества и цензуре. И вот изменилась форма цензуры - вместо идеологической стала финансовой, которую перепрыгнуть намного сложнее. Литература оказалась изъятой из общественного сознания, а «вакансия поэта» упразднена. Все, творческая жизнь в стране пресеклась. Писатель оказался отлученным от читателя. И что же? Никаких особенных возмущений и попыток поправить положение не обнаруживается. Масштаб бедствия просто не осознается. Но ведь открытая цензура намного честнее такого потаенного подавления творчества. Если на этом трагическом фоне слышны ликования, что теперь все писать «можно», то, это ни о чем не свидетельствует, кроме как об окончательном вырождении писательства вообще.

Первые мои встречи с писателями начались в Блоковском Шахматове. После окончания Владикавказского высшего общевойскового командного училища в 1971 году я был направлен к первому месту своей офицерской службы в Подмосковье. Точнее не так. В Северной Осетии я уже выступал со стихами, и после окончания училища хотел попасть в Москву, так как знал, что рано или поздно буду учиться в Литературном институте. На мое счастье из нашего выпуска были направления в Подмосковье, и я, как окончивший училище с отличием, имел право выбора. Так я попал в Солнечногорск на высшие офицерские курсы «Выстрел», в Блоковские места - эдаким литераторствующим лейтенантом, командиром мотострелкового взвода.

В это время благодаря настойчивости и бесконечным хлопотам Станислава Лесневского в Блоковском Шахматове стали проводиться ежегодные праздники поэзии. И мне как участнику районного литературного объединения поручалось выступать на них от имени местных литераторов.

Было удачно выбрано время проведения праздников - первое воскресенье августа, - когда чарующая подмосковная осень только начинала разыгрываться во всей своей красе. Первая желтизна кленов и берез, красные кисти рябин, тут и там алеющие по перелескам…

Некоторую особенность праздникам придавало то, что местные власти не особенно хотели их проводить, то ли считая Блока недостаточно советским, то ли избегая всяких хлопот. Видимо, по этим причинам долгие годы оставался не восстановленным и шахматовский дом поэта. Это придавало нашим поэтическим встречам некоторую катакомбность, что, как понятно, совсем не то, если бы они всеми приветствовались.

Постепенно складывалась традиция проведения этих праздников. Многие писатели приезжали сюда. Но со временем определилось устойчивое ядро их завсегдатаев: Павел Антокольский, Лидия Лебединская, Владимир Соколов, Владимир Солоухин, написавший потом публицистическую повесть «Большое Шахматово», Станислав Куняев, Михаил Львов, Маргарита Алигер, Марк Соболь; позже - Валентин Сорокин, Юрий Кузнецов, Анатолий Парпара.

С волнением и трепетом каждый год ожидал я этого праздника, собиравшего множество людей. На возлюбленной поляне у Блоковского валуна, то есть святого камня, перевезенного сюда из деревни Осинки Станиславом Лесневским, начиналось действо. Запомнился Павел Григорьевич Антокольский. Ступая на поляну, он вскидывал руку с темным витым деревянным посохом и громко говорил своим хрипловатым, прокуренным голосом:

- Здравствуй, Александр Блок!

В этом его жесте не было никакой театральности. Это было так убедительно и естественно, что мы с каким-то сладким испугом осматривались по сторонам: а вдруг действительно он появится? Разумом понимали, что этого быть не может, но возникавшее в душе ожидание чего-то невероятного и невозможного оставалось в ней, видимо, уже навсегда…

Между тем, моя мечта поступить в Литературный институт оказалась труднодостижимой. Разрешение офицерам для поступления в гражданский вуз мог дать только командующий военным округом. Никакие мои доводы о том, что это необычный вуз, что я прошел творческий конкурс, не могли изменить положения. Из округа приходила бесстрастная бумажка о том, что согласно такому и такому-то положению офицерам учиться в гражданском вузе запрещено. И тогда я пошел на прием к начальнику курсов «Выстрел» дважды Герою Советского Союза, генерал-полковнику Давиду Абрамовичу Драгунскому. Он сам был человеком пишущим, автором книги военных мемуаров «Годы в броне». Выслушав меня, он тут же подписал бумагу. Я так до сих пор и не знаю, имел ли он право ее подписывать или нет…

Очередной Блоковский праздник поэзии 3 августа 1975 года проходил не в Шахматове, а в селе Тараканово. Накануне прошел дождь, а в Шахматово тогда еще не было хорошей дороги. В ста метрах от полуразрушенной церкви Михаила Архангела, в которой в 1903 году венчался Александр Блок с Любовью Менделеевой, была установлена платформа, большой портрет поэта в цветах. На этот раз были Павел Антокольский, Михаил Львов, Лидия Лебединская, Николай Тарасов. Зная, что Павел Григорьевич будет обязательно, я захватил только что вышедшую в издательстве «Современник» его книгу стихотворений и поэм «Время».

В Шахматово я приезжал не только на праздники, но при всяком удобном случае, в выходные. Бродил по окрестным деревням, встречался с людьми, которые хоть что-то еще могли рассказать. Из этих блужданий по блоковским тропинкам так или иначе рождались стихотворные отклики.

Я соотносил строки поэта с тем, что встречал на местности, и это было совсем не то, если бы я постигал его только по книгам. С каким волнением и трепетом я пробирался по высокой крапиве на месте еще не восстановленного дома, пытаясь хоть что-то найти в подтверждение когда-то шумевшей здесь жизни.

И старый дом, и в мезонине
Венецианское окон.
Цвет стекол - красный, желтый, синий,
Как будто так и быть должно.

И приходил в неописуемый восторг, когда находил в траве эти самые стекла… Они и до сих пор мерцают у меня в книжном шкафу… Со временем в душе моей сложилось стойкое ощущение: Блок для меня как бы существовал в реальности - то ли только покинувший Шахматово, то ли где-то возвращающийся в него и только потому не видимый. Все это пригодилось потом для дипломной работы в Литературном институте «При свете мифа (о фольклоризме Александра Блока)». Но это было потом.

Теперь уже не припомню, когда и как впервые встретился с его стихами, почему он более других поэтов притягивал меня, но и до сих пор уверен в том, что Александр Блок был и остается поэтом, на котором поверяются эстетические пристрастия людей и их мировоззренческая ориентация. И это подтвердилось в наши дни новой теперь уже «демократической» революционности. С недоумением и досадой я обнаруживал в среде литераторов патриотических его непонимание: мол да, поэт сильный и можно сказать гениальный, но… но чего-то, вроде бы не в пример им, недопонимавший. Словом, не «наш»… Как, скажем, в стихах Ст.Куняева: «Напророчил пожар мировой…», за что, мол, и наказан забвением...

С другой стороны - либеральничавшие литераторы чуть ли не последними словами поносили поэта за «Скифы». Словом, поэт как был, так и остался недоступен бедному одностороннему взгляду на мир.

На очередном празднике я прочитал стихотворение, которое, может быть, только тем и было примечательно, что соотносилось с конкретным местом, с людьми, здесь собравшимися, то есть было к месту и ко времени:

Все это было так давно,
Как говорится, в лету кануло.
Но все ж осталось здесь село
С названьем чудным - Тараканово.

Заканчивалось стихотворение так.

А все вокруг, как и тогда,
Такой же день, такое ж лето,
Но, как на исповедь сюда
Приходят старые поэты.

Взволнованный я отошел под сень старых кустов желтой акации, еще помнившей Блока. И тут ко мне подошел поэт Николай Тарасов и сказал, что Павел Григорьевич хочет познакомиться со мной. От волнения я не сразу пришел в себя и тогда он через какое-то время напомнил мне, что Павел Григорьевич меня ждет.

Павел Григорьевич Антокольский сидел под кустом желтой акации. Его постоянно осаждали читатели - о чем-то спрашивали, просили автографы. И он аккуратно расписывался на подаваемых ему книгах. Наконец, он, изнемогая, произнес: «Все не могу, устал…»

Его маленькая, старческая фигурка так не вязалась с той кипучей энергией и даже буйством, исходящим от него во время чтения стихов. А его массивный с замысловатой резьбой темно-коричневый посох, непременная трубка вместо сигареты и сероватый берет выдавали в нем человека какой-то непостижимой для меня эпохи.

Большие на выкате глаза. Прямой взгляд, под которым, казалось, невозможно было не стушеваться, упирался в собеседника испытующе.

- А, это вы, молодой человек, читали сейчас стихи? Присаживайтесь. Что расскажете мне о себе?

- Да что рассказывать, - ответил я смущенно. - Зная, что вы будете здесь, я взял с собой вашу книжку, чтобы вы оставили мне автограф.

И протянул ему книжку «Время» издательства «Современник», как мне казалось замечательную и даже роскошную книжку в дерматиновом серо-зеленоватом, болотном переплете, с приложением маленькой голубой пластинки с записью голоса поэта. Павел Григорьевич со стариковской старательностью надписал книгу. Потом уже, возвращаясь автобусом из Тараканова в Солнечногорск, я прочитал его надпись: «Петру Ивановичу Ткаченко, читавшему свои прекрасные стихи, посвященные А.Блоку. 3 августа 1975 г. П.Антокольский». Я был, конечно же, окрылен столь лестным отзывом патриарха современной русской поэзии.

А пока Павел Григорьевич как-то хитро, еле приметно улыбнувшись и наклонившись ко мне, сказал:

- Я вам скажу по секрету, чтобы никто не слышал. Одно я…о мне вырезали в войну немцы, а другое - издатели этой книги… Потом пыхтя трубкой, как бы хотел еще что-то добавить, уточняя столь необычное сообщение, но так ничего и не сказал, видимо, решив, что мне и так все понятно. Но я так до сих пор и не знаю степень иносказательности и образности этих слов…

Павел Григорьевич сказал, чтобы я прислал ему подборку стихотворений и пригласил меня на дачу в Пахру. Теперь спустя тридцать лет, вспоминая ту давнюю встречу и нашу короткую дружбу с Павлом Григорьевичем, я благодарю Бога за то, что он послал ее мне, так как не будь ее, неизвестно как бы сложилась моя судьба. И теперь запоздало точно знаю, что все свершается по какой-то трудноуловимой предопределенности, все находится в руце Божией. И то, что доставляло столько переживаний и терзаний, что казалось трагедией, - тоже было необходимо, ибо и испытания посылаются нам для вразумления. Но так непросто было постичь это в молодости, когда самонадеянный разум не давал возможности прислушаться к душе.

В этот год, пройдя творческий конкурс и главное, - получив наконец-то разрешение на поступление в гражданский вуз, я готовился к вступительным экзаменам в Литературный институт.

Я послал Павлу Григорьевичу подборку стихотворений и вскоре получил от него письмо:

«Дорогой Петр. Только вчера вернулся я в Москву и нашел Ваш конверт в почтовом ящике. Прочел все стихи Ваши подряд, - может быть, и не слишком иногда внимательно, не достаточно вникая в суть дела. Однако общим впечатлением могу уже поделиться с Вами.

В целом оно (впечатление) благоприятное. Вы действительно ищете свою дорогу, поиск Ваш в правильном направлении, у вас есть, что сказать людям, - есть нечто принадлежащее Вам лично. Значит, надо продолжать и добиваться правды на нашей неустроенной планете. Это главное.

Лучшие из стихов как раз те, что Вы читали у меня.

И далее Павел Григорьевич на четырех страницах подробно разбирал мои стихи. Перечитывая теперь его письмо, чувствую какую-то неловкость. Я и сам уже забыл эти свои стихотворные опыты… А тогда с неосторожностью, свойственной молодости, доставлял хлопоты ими старику, который находился не в лучшем своем физическом и душевном состоянии. И хотя я читал его поэму, посвященную памяти Зои Бажовой, только побывав у него на даче в Пахре, и поговорив с ним более обстоятельно, осознал, что он все еще находится под впечатлением смерти жены…

Далее в своем первом отклике на мои стихи он писал:

Перехожу к очень важному циклу о сержанте Панченкове и его гибели (Сержант Панченков похоронен в братской могиле воинов, павших в Великую Отечественную войну при защите города Солнечногорска. Мне попалась на глаза его предсмертная записка, что не могло не вызвать стихотворного отклика - П. Т.) Конечно, Вы затронули здесь весьма чувствительную струну, и многие на нее откликнутся. Цикл из четырех стихотворений. Первое стихотворение - очень хорошо, ни одного слова в нем нельзя трогать. Второе - хуже. Очень неловко, да и не ясно: «И вот уже больше сражаешься, Чем я только просто живу».

Как переделать, поищите сами. В третьем стихотворении - отлично. Но увы, это всего четыре первых строки. Дальше идет водянистая, необязательная проза. Но в четверостишии «Так бессильны и безмолвны речи…» - Снова брезжит правда чувства. Наконец четвертое стихотворение просто отличное! Но опять же: «Огромное небо на кончиках наших штыков…» Какая чушь. Нельзя ли обойтись без штыков?.. Дальше совсем неплохое стихотворение о военных фотографиях, о доме, где они висят. Но - «перевидевший» - это неграмотно. Надо «перевидавший». Очень неплохо посвящение редактору боевого листка. В чем-то, может быть, и стоит его уплотнить, укрепить его словесный каркас, но и так сейчас хорошо.

Дальше идут стихи интересные по задумкам, ясные по мысли и безусловно у них есть право существовать. Дальше идут уже просто средние стихи, написанные и переписанные многими задолго до Вас - да, за исключением самого последнего:

Я землю не покину,
Я вместе с ней кружусь…

Оно совершенно замечательно и действительно заключает всю подборку.

Вот, милый друг, все, что могу сказать Вам на первых порах. Сообщите что делать с этой подборкой. Не попробовать ли показать ее в редакциях журналов? Чем черт не шутит, а?

Пишите.

Ваш П.Антокольский.

26 августа 1975 г.»

На следующей подборке стихотворений Павел Григорьевич сделал приписку:

«Дорогой Петр Иванович! Я осмелился на некоторую маленькую правку в присланных Вами стихах. Они, в общем, по-прежнему нравятся мне. Но иногда хромают. Очень рад, что Пименов согласился дать Вам возможность продолжать экзамены и посещать семинар. Только Вы берите руководителя по душе. Пишите. П.Антокольский.

5 сентября 1975 г.»

Дело в том, что на первом же экзамене я поступил опрометчиво. Желая блеснуть познаниями и оригинальностью, я наделал в сочинении грамматических ошибок и экзамен провалил. Для меня это было тем более обидным, что добивался разрешения на поступление в Литинститут с таким трудом.

Конечно, я позвонил Павлу Григорьевичу и поделился своей печалью. Он пообещал поговорить с ректором Владимиром Федоровичем Пименовым. И действительно позвонил, наговорил ему много добрых слов. В этом я убедился при встрече с Владимиром Федоровичем, который разрешил мне посещать лекции и творческие семинары в течение года. Но для меня, обремененного службой, имея в подчинении мотострелковую роту, это оказалось невозможным.

И только на следующий год я сдал вступительные экзамены на отлично. Но уже тогда я всерьез задумался над тем - откуда я взял, что мне суждено писать стихи? Сомнения эти зародились у меня под влиянием общения с Павлом Григорьевичем. Глядя на него, я убеждался в справедливости блоковской мысли о том, что о литературе должны бы говорить качественно иные люди. Он сам был, как бы сделан из другого теста. С каким вдохновением и артистизмом он читал стихи:

Пускай, никаким ремеслом не владея,
Считают, что их выручает идея,
И в разных журналах, в различные сроки
Печатают лесенкой вялые строки.

…А он, как и был, остается поэтом,
Живым, неприкаянным и недопетым.
Не слышит похвал, не участвует в спорах
Бездомен, как демон, бездымен, как порох.

Тогда, конечно, еще не осознавалось в полной мере, что стоит за его строками

Неприбранное, будничное горе
Единственная стоящая вещь…

Видимо, мои трудные размышления, перетряхивание своего творческого хозяйства сказалось и в стихах. Во всяком случае, следующее письмо Павла Григорьевича содержало менее высокий отзыв о моих стихах:

Увы, дорогой Петр, новые Ваши стихи, ни в какое сравнение с теми, что Вы в прошлом году присылали мне, не идут. Они просто плохие, скучные. Это общие места, которые и не стоило рифмовать, заключать в строки и так далее.

Что же до прошлогодних, то в свое время я отдал в какой-то журнал, в его редакцию, простите великодушно старика, совсем забыл, куда именно отдал. Но там был обозначен и адрес Ваш, и все, что нужно для связи с Вами. Стало быть, не сочли нужным откликнуться - к сожалению, это обычная история в наших редакциях.

Желаю Вам всякого добра - особенно в Ваших хлопотах по восстановлению Шахматовского дома Блока. Ваш П.Антокольский. 14 мая 1976 г.»

В этот год я поступил в Литинститут уже по семинару критики и защитил диплом потом о фольклоризме в творчестве Александра Блока «При свете мифа».

Теперь вспоминая общение с Павлом Григорьевичем, свой восторг и трепет пред его, поистине поэтической личностью, могу сказать, что, может быть, и сам того не ведая, он сыграл столь важную роль в моей судьбе. И главный итог этого общения состоял в том, что я освободился от стихотворной чесотки, свойственной многим молодым людям. Как ни странно, это произошло благодаря доброму отношению мэтра к моим стихотворным опытам, в результате его совета писать стихи, а не неписатьих… Конечно, осознал я это позже. И благодарен за это Павлу Григорьевичу Антокольскому.

Но долго не без некоторого смущения удивляюсь тому, что старый поэт, которому и жить-то оставалось всего ничего на этом свете, столь старательно возился со старшим лейтенантом, по сути мальчишкой, пока не нашел ответ на это в его стихах. Это понятие уже труднопостижимое, так как оно теперь, по сути, напрочь ушло из нашего литературного обихода:

В долгой жизни своей,
Без оглядки на пройденный путь,
Я ищу сыновей,
Не своих, все равно - чьих-нибудь…

Он оказался первым моим литературным наставником. И потом, встречаясь со многими писателями, я с удивлением обнаруживал, что именно литературных отношений почему-то не складывается. Какие угодно, но только не литературные. И мне казались справедливыми обидные слова Блока: «Общение между писателями русскими может установиться, по-видимому, лишь постольку, поскольку они не писатели, а общественные деятели, собутыльники, кошкодавы, что угодно»…

Мне и до сих пор слышится его хрипловатый, но вдохновенный голос:

Во время войн, царящих в мире,
На страшных пиршествах земли
Меня не досыта кормили,
Меня не дочерна сожгли.

…Я много видел счастья в бурной
И удивительной стране.
Она - что хорошо, что дурно
Не сразу втолковала мне.

Не разрывай трухи могильной,
Не жди меня в ночном бреду.
Но если ты захочешь сильно,
К тебе я музыкой приду.

Таким он и остался в моей памяти: маленький, сухонький старик, от которого исходила какая-то невероятная возвышенность, взволнованность, пронизывающие все мое существо. Такого ощущения поэта и человека я мало в ком потом обнаруживал…

Не просто картинка, всплывающая в памяти из прошлого, а все еще исходящий от него, не гаснущий во времени дух. Это, видимо, и есть то, что он вослед за Блоком называл музыкой, которая не может нас покинуть…

Петр Ткаченко
Москва - станица Старонижестеблиевская Краснодарского края

Контакты

Яндекс.Метрика