«В европейском ласковом плену…»

Избранное

Поверь, не нужно быть в Париже,
Чтоб к истине быть сердцем ближе,
И для того, чтоб созидать, Не надо в Риме кочевать.

Яков Полонский.

По всем приметам и признакам, кажется, наступило, наконец-то, время уяснить со всей определённостью в нашем общественном сознании смысл и значение происходящего теперь в России. Уяснить не только то, что свершилось на наших глазах – очередную, теперь уже «демократическую», либеральную революцию – но в единстве и прямой взаимосвязи её с революционной трагедией начала миновавшего века, так как только в таком временном развитии открывается истинный смысл происходившего и происходящего. И уяснить не с точки зрения той или иной идеологии, как правило, лукавой, ибо она по самому свойству своему не охватывает всей полноты человеческого бытия, но с точки зрения духовной природы человека и народного самосознания, как высших и несомненных критериев в понимании вещей этого мира.

- Да неужто, до сих пор ничего подобного не предпринималось? – Может спросить недоуменный читатель. – Мы ведь, кажется, только тем и заняты, что обдумываем, осмысливаем происходящее с нами…

Безусловно, такие попытки предпринимались и предпринимаются. Слава Богу, русская земля не оскудевает талантливыми, а главное – честными, действительно образованными и бесстрашными людьми. Но в силу определённых странных обстоятельств, которые не могут быть восприняты, как серьёзные и извинительные, их размышления и выводы, основанные на глубоких познаниях, не становятся достоянием общественного сознания. Даже образованной частью общества они не усваиваются по причине разрушенности действительного информационного пространства (при всех интернетах), разрушенности литературно-художественного процесса и по сути пресечения подлинной исторической науки, а теперь уже – и разрушенности, как говорят учёные, понятийного аппарата, что является симптомом зловещим…

Но коль «осмысление» происходящего всё ещё ведётся не по вершинным достижениям исторической науки, философии и общественной мысли, то можно насобирать каких угодно «мнений» и второстепенных, мало что значащих фактов и манипулировать ими как вздумается. Точнее – в русле четко просматриваемых за этим действом намерений и сценариев…

Казалось бы, девяностолетие Октябрьской революции хороший повод для того, чтобы уяснить хотя бы в самых общих чертах многотрудную историю трагического миновавшего двадцатого века, истоки и смысл революционной катастрофы и неизбежно вытекающих из неё последующих трагедий. Ведь для этого прошло уже вроде бы достаточное время. Ушло поколение прямых участников тех событий, третье поколение людей советского периода истории уже достигло почтенного возраста. Неужто, время для осмысления происшедшего всё ещё не наступило? В таком случае – когда же оно наступит? А, может быть, оно «не наступает» преднамеренно?..

«Литературная газета», верная своей доброй традиции быть выразительницей общественного сознания, предприняла дискуссию: «Уроки Октября: взгляд из ХХ1 века», надеясь на то, что уроки революционного века «наконец-то должны быть честно осмыслены и усвоены». Но более странное положение выявила эта дискуссия: «Октябрьская революция не стала до сих пор прошлым в полном смысле этого слова. Не стала объектом отвлечённых и сугубо научных интересов. Она до сих пор связана с политическими, социальными и духовными проблемами нашей сегодняшней жизни, которые требуют своего разрешения, которые нельзя отодвинуть в сторону» (№45, 2007). А небольшая дискуссия на страницах той же «Литературной газеты» «о роли Сталина в отечественной истории» привела и вовсе к неутешительному выводу: «Оппоненты даже не пытаются услышать и осмыслить аргументы друг друга. Это существование в параллельных мирах, на наш взгляд, - главная болезнь постсоветской интеллигенции» (№3-4, 2008). Невольно подумаешь о какой-то фатальной и роковой цикличности происходящего в нашей истории и с нами.

Главным же доводом в пользу того, что объективное и честное осмысление нашей истории должно было бы уже наступить, является то, что на наших глазах совершилась новая революция, а стало быть, оперировать как ни в чём не бывало прежними аргументами, догмами и фетишами, казавшимися убедительными, мы уже не можем, да и не имеем права. Сводить же смысл революции к аспектам социальным, то есть к якобы разрешению проблем несправедливости, значит вольно или невольно загонять всякое уяснение в тупик, ибо в ходе революции никакие социальные аспекты не разрешаются. Точно ведь замечено, что революции свершаются не от недостатка, а от избытка…Они, эти проблемы, разрешаются потом, когда возбуждённый в народе хаос и психоз успокаиваются. Осмысление же духовно-мировоззренческой и психологической природы революций вообще в истории человеческой цивилизации известной со времён библейских, всё ещё остаётся проблематичным. Хотя наши великие предшественники изначально осмысливали революцию в России именно с этой точки зрения. Правда, их было не так уж много – Александр Блок, Михаил Шолохов, Михаил Булгаков…

Сторонники социальной версии революции словно не замечают того очевидного и огромной значимости факта, что для «прогрессивного» революционного преобразования России нужны были одни идеи, а для её спасения, скажем, в Великую Отечественную войну – совсем иные, выходящие из веры, истории, культуры, судьбы народа. Почему же те идеи, которыми, что уж там – мордовался народ, подавлялась его вера, самосознание и культура оказались ненужными и бесполезными в период смертельной опасности народу и стране... Ведь Советский Союз потому так легко и рухнул, что реальная жизнь страны, народа, общества, личности не соответствовала её идеологическому обеспечению марксистско-ленинской ортодоксией. Исключительно «революционные ценности» вместо народных ценностей и национальных интересов не могли, в конце концов, не привести к крушению общества, построенного на таких «ценностях». Примечательно, что либеральные демократы (как оказалось, таковыми не являвшиеся), устроившие очередную революцию в России в наше время, начали именно с «революционной перестройки», каким-то странным образом сходятся с ортодоксальными патриотами, то есть, оказались по сути заодно с ними. Поразительное, кажется, так и оставшееся неосознанным совпадение, обусловленное в конечном итоге тем, что объективной и честной истории сложнейшего советского периода так и не было написано…

У нас ведь почему-то, опять по какой-то невнятности не принято говорить о том очевидном факте, что главным итогом Великой Отечественной войны явилось то, что Россия, наконец-то во многой мере, преодолела марксистско-ленинскую идеологию, что свершились реставрационные процессы, в той степени, в какой они были возможны после революционного погрома страны, старательно от народа скрываемые, что она возродилась в великую державу в форме Советского Союза, хотя официальной идеологией и продолжала оставаться марксистско-ленинская схоластика. До поры до времени, разумеется, чтобы потом использовать это положение для нового революционного разорения России. Как в этом основном положении не согласишься с философом А.С.Панариным: «Марксистская идеология стала для Запада тем тараном, с помощью которого разрушался социокультурный базис военного противника. Ясно, что этот «запрещённый приём» мог быть использован только против страны, которую по большому цивилизационному счёту, своей не считают. Но сама эффективность данного приёма связана была с тем, что внутри страны были найдены достаточно влиятельные и активные силы, которые и сами не считали её «вполне своей», связывая своё незримое отечество с Западом.

…Однако, несмотря ни на что, культурная мощь российской цивилизации оказалась достаточной для того, чтобы постепенно осуществилась интеграция нового режима или, по меньшей мере, его симбиоз с российской цивилизационной традицией. Потери деформации культурного и нравственного порядка были непомерно велики, но всё же новая Россия, вопреки всему состоялась. Вторая мировая война, ставшая Отечественной, означала собой событие, противоположное февральско-октябрьскому перевороту 1917 года». («На перепутье (новые вехи)», М., «Логос», 1999).

В связи с тем, что наша революционная история «не поддаётся» объяснению, а значит «не поддаётся» осмыслению и вообще наша жизнь, что уже само по себе странно, попытаюсь ответить на вопрос о том, почему это происходит. На конкретном примере, как мне представляется, чрезвычайно характерном.

Владимир Личутин в своих тезисах «Бунин и мы» на Кожиновских чтениях (Армавир, 2006) вскользь, как само собой разумеющееся называет Ленина «новым Навуходоносором» и отмечает, что «смешно смеяться над больным». Что касается последнего, то это и вовсе какие-то псевдосмирение и псевдокротость, так как мы говорим не о пациенте из палаты номер шесть, а человеке, великую самобытную страну превратившем в больничную палату… А вот обращение к ветхозаветному образу примечательно. Давно бы нам уже пора для постижения своей действительности, почаще заглядывать в ветхозаветные книги, как впрочем, это и делали наши великие предшественники.

Почему всё-таки Ленин сравнивается с Навуходоносором? Надо полагать, по аналогии с библейским сюжетом из «Книги пророка Даниила». Ведь революции и перевороты всех времён имеют одинаковую природу, что оспорить трудно, восходящую, можно сказать, к сюжету, архетипу этой ветхозаветной книги. Но даёт ли основание эта книга называть Ленина Навуходоносором, перенося библейский сюжет на нашу российскую действительность, на крушение России в начале двадцатого века? Абсолютно никакого. Более того, в книге рассказывается о прямо противоположном.

Царю Вавилонскому Навуходоносору, создавшему царство и сделавшего золотого истукана, снились сны. И хотя значение снов никому не было дано открыть, кроме богов, которых обитание не с плотию, значение сна, тем не менее, толкует царю Даниил, из сынов иудейских. Толкование это сводится к тому, что как и отец Навуходоносора, так и он сам верят в неправильного бога – в золотого истукана, а не в царя небесного, а значит, их царство должно быть разрушено и они убиты. Так и свершается: «И ты славил богов серебреных и золотых, медных и железных и каменных, которые ни видят, ни слышат, ни разумеют; а Бога, в руке которого дыхание твое и Которого все пути твои, ты не прославил. За это и послана от него кисть руки, и начертано это писание. И вот это что начертано: мене, мене, текел упарсии. Вот и значение слов: мене – исчислил Бог царство твое и положил конец ему. Текел – ты взвешен на весах и найден очень лёгким. Перес – разделено царство твое и отдано Мидянам и Персам. Тогда по повелению Валтасара, облекли Даниила в багряницу и возложили золотую цепь на шею его. И провозгласили его третьим властелином в царстве. В ту же самую ночь Валтасар, царь Халдейский, был убит».

Спрашивается, - чем этот архетип, этот библейский сюжет отличается от того, по которому была разрушена Россия с помощью марксизма и провокационной по сути «теории» классовой борьбы, вносящей смуту в общество? Разве только тем, что там в качестве аргумента выдвигается истинный, живой бог, а здесь – «правильная» теория, идеология… Но разве Ленин, возглавивший разрушение государства, выступал в качестве Навуходоносора? Нет! Его скорее следует уподоблять Даниилу. Ведь Ленин поступает точно так же, как и Даниил – с помощью хитроумных толкований захватывает власть, становясь «третьим властелином в царстве» и убивает царя. Но вовсе не как Навуходоносор, верящий в своего золотого истукана.

Но почему, по Владимиру Личутину, картина представляется обратной, перевёрнутой? Не знаю. Кроме Бунина, обозлённого на весь белый свет, надо читать Ветхий Завет, господа патриоты!.. Но коль мыслительная картина понимается прямо противоположно её сути, какое же возможно восстановление царства, то есть государства, какое же может быть благополучие в нашем обществе…

Говорят, что на месте убийства последнего русского царя и его семьи в Ипатьевском доме в Екатеринбурге была всё-таки начертана эта сакраментальная библейская фраза. Рукой какого Валтасара она была там начертана? Значит тот, кто совершал это преступление, знал весь библейский смысл происходящего. Более того, был уверен, что именно по библейскому сюжету всё и свершается, а идеология – это так, только средство, приманка для достижения зловещего замысла разрушения царства.

В такого рода мыслительных делах мелочей ведь не бывает. У нас же и основные положения всё ещё остаются искажёнными. Кажется, что только историк И.Я.Фроянов обратил внимание на символический факт, на «совпадение» в названиях - Ипатьевского монастыря, откуда началось восхождение династии Романовых и Ипатьевского дома, где был убит последний русский царь: «Ипатьевский монастырь и Ипатьевский дом символизировали, по всему вероятию, начало и конец власти Романовых».

Но главное состоит в том, что нам дозволяется толковать свою трагическую революционную историю лишь с точки зрения социальной – якобы установления справедливости, равенства, невозможного по самой природе человеческой, то есть разбирая не первопричины, а лишь их следствия, подробности последующих событий, из которых можно составить какую угодно идеологическую концепцию, внешне правдоподобную, но неверную в своём мыслительном основании…

Итак, выясняется, что время для осмысления Октябрьской революции, революционного миновавшего века, а значит и нынешнего периода истории всё ещё не наступило. Хотя более десяти лет назад выдающийся историк Игорь Яковлевич Фроянов писал, что для этого время уже пришло: «Восьмидесятилетие Великого Октября – время достаточное, чтобы уразуметь его роль и значение в русской истории. Но степень познания Октября была бы иной не случись в России то, свидетелями чего мы ныне являемся». («Октябрь семнадцатого», издательство Санкт-Петербургского университета, 1997).

Вадим Валерьянович Кожинов отмечал трудность постижения этой эпохи: «Ещё крайне труден или вообще немыслимым взгляд на революцию из беспристрастного будущего» («Правда «Чёрной сотни». М., «Алгоритм»-«Эксмо», 2006). Тем не менее, один из первых историков и литераторов предпринял глубокий анализ революции и гражданской войны, природу и соотношение противоборствовавших сил, свободной от идеологических влияний в работе «Революция: современный взгляд» («Судьба России: вчера, сегодня, завтра», М., Военное издательство, 1997). Можно уверенно сказать, что теперь без доводов В.Кожинова невозможен честный разговор о революции и Гражданской войне, о соотношении «белых» и «красных», о характере и сути противоборства.

Наконец, по итогам нашей «демократической» революции выходил сборник «На перепутье (новые вехи)» М., «Логос», 1999) с обстоятельным анализом мировоззренческих причин происшедшего. И вдруг опять – наша история всё ещё «не поддаётся» осмыслению. Такой парадоксальный итог дискуссии об уроках Октября обусловлен вовсе не близостью или отдалённостью рассматриваемых событий, а чем-то совсем иным. Скорее тем, что в нашем обществе старательно и незримо поддерживаются все те же радикал-революционные идеи, на которых цивилизованного жития быть не может. По сути, незримо поддерживается раскол общества, состояние гражданской войны. Разумеется, теперь уже в иных формах и мотивациях. И что особенно трагично, как уже отмечено – как со стороны «либералов», так и со стороны «патриотов». Мы ведь не сами по себе события рассматриваем, не подробности происходившего коллекционируем, в которых можно потопить всё что угодно, но – те мыслительные понятия и положения, которые эти события неизбежно вызывают.

Одной из основных несообразносте6й является то, что происшедшее в России представляется, во всяком случае для её граждан, в отрыве от общемировых процессов, от того натиска мировой либеральной волны западнического толка, принявшей формы американизации… Дело представляется так, что, наконец-то произошло «освобождение» России от коммунистической идеологии, при этом странным образом «забывается», что эту сектантскую идеологию выработала в себе всё-таки европейская цивилизация. По такой логике – Запад – без всякого «греха», «грешна» лишь Россия, испытавшая на себе этот эксперимент.

На самом деле происходящее в мире имело иной смысл. Не только России требовалась «перестройка», но не в меньшей мере она требовалась западной потребительской, растратной цивилизации. Но в результате происшедшей в России новой революции сложилось то, что сложилось. И тут внешний фактор для её свершения безусловно преобладал: «На Западе возник новый соблазн. Вместо дорогостоящего и трудного дела цивилизационной перестройки преобразования принципов жизнестроения и ценностных приоритетов продлить существование своего экологически безответственного потребительского общества за счёт ресурсов незащищённой России и оставленного ею постсоветского пространства. Поражение России роковым образом задержало процесс назревшей цивилизационной перестройки на Западе и ознаменовалось очевидным регрессом и архаизацией поведения этой цивилизации во всех сферах…» (А.С.Панарин).

Иными словами, мне и моим современникам предлагается жить в обществе и во времени, которые «не поддаются» осмыслению… Предложение, конечно, более чем странное, так как оно ничего иного не означает кроме как то, что нам предлагается жить подверженными любым случайным и вовсе произвольным идеологическим и мировоззренческим влиянием и насилием… Собственно говоря как ответ на столь бесцеремонное вмешательство в мою жизнь и жизнь моих современников я и пишу эти посильные размышления.

Увы, такое странное и неестественное положение не является исключительно порождением нашего невнятного времени. Оно имеет уже давнюю историю, коснуться которой, совершенно необходимо. Как известно, верным признаком глубины и объективности осмысления происходящего, признаком, так сказать, положительного миропонимания является способность к предвидениям. И наоборот система воззрений, не только не приводящая к ожидаемым, декларируемым результатам, но прямо противоположным и «неожиданным» для самих их исповедников вряд ли может считаться положительной и глубокой, ибо она, как правило, учитывает лишь социальную природу человека, игнорируя его духовную природу.

Но что же это за тип мышления, который, нас по сути обезоруживает, лишает самодостаточности, в конечном счёте провоцирует смуты и катастрофы в обществе и стране? Не говорю, что таких представлений не должно быть, и они подлежат «искоренению». Нет, конечно. Для полноты мыслительной картины в обществе и для уравновешивания разных векторов мысли они совершенно необходимы. Но в том-то и дело, что они издавна и «традиционно» выдаются как заглавные, основные и чуть ли не национальные, вытесняя и подавляя все другие и главное – народные представления. Чтобы было ясно, о чём идёт речь, сошлюсь на два примера, на умозаключения философов разных эпох, но совершенно однотипные и приводящие к одним и тем же «неожидаемым» результатам.

В письме к А.Пушкину от 7 июля 1831 года П.Чаадаев писал со всей категоричностью, самонадеянностью и уверенностью в том, что именно так всё и будет: «Отныне будут лишь случайные войны, несколько бессмысленных и смешных войн, чтобы отбить окончательно у людей охоту к разрушениям и убийствам». Теперь, зная какие «не смешные» войны пережило человечество с тех пор, невольно удивляешься наивности философа и задаёшься вопросом: а что же это за такая система воззрений, считавшая себя «прогрессистской» и непременно «западнической», которая привела к столь опрометчивому осмыслению действительности? И соглашаешься с В.Розановым, что «в Чаадаеве хорошо только остроумие… Прочее я думаю – невыносимый вздор».

Но, ведь, несмотря ни на что, эта «традиция» осмысления происходящего продолжилась и в дальнейшем, и продолжается до сего дня.

В.Соловьёв в статье «Первый шаг к положительной эстетике», опубликованной в первом номере «Вестника Европы» за 1894 год, высказал и «обосновал» абсолютно схожую мысль: «При таких огромных вооружениях и при таком чрезвычайном обострении национального соперничества и вражды – такая небывалая нерешительность начать войну! Всякий невольно чувствует и понимает, что при нынешней всесторонней связанности между различными частями человечества невозможно будет локализовать вооружённого столкновения и его небывалая громадность сил по численности войск и смертоносности вооружений представит войну во всём её, ещё никогда прежде не виданном, ужасе и сделает нравственно и материально невозможным её повторение. Значит, одно из двух: или, несмотря на весь милитаризм, война всё-таки не начнётся, или же если начнётся, то будет последнею.. Милитаризм съест войну. Вооружённые политические усобицы между нациями неизбежно прекратятся, как прекратились постоянные усобицы их между отдельными внутри стран областями и городами» («Литературная критика», М., «Современник», 1990).

Представление, тоже считавшееся «прогрессистским» и «передовым». Но пройдёт каких-то десять лет и начнётся русско-японская война, а ещё через десять лет разразится Первая мировая война, которая унесёт миллионы человеческих жизней… Значит, это некий тип сознания, не прозревающий истинной сути происходящего, а стало быть не способный к предвидению в принципе. Справедливо писал Вадим Кожинов о том, что «прогрессисты», порабощённые своим мифом, заведомо не могли прозреть реальный ход событий». Видимо, в самой системе таких воззрений был некий «изъян», не позволяющий ей делать этого. И такой основной «изъян» в философии В.Соловьёва без труда обнаруживается. Это – прежде всего, отречение от самосознания народа в угоду неким отвлечённым идеям, которое проистекало, как совершенно очевидно из странного убеждения в том, что национальность в человеке есть «сила, дифференцирующая и разделяющая», то есть препятствующая нашему продвижению по пути прогресса, мешающая его совершенствованию. А потому каким-то образом она должна быть изъята: «Нравственный долг требует от народа прежде всего, чтобы он отрёкся от этого национального эгоизма, преодолел свою природную ограниченность, вышел из своего обособления». Таким образом, совершенствование человека предполагалось не через его самопознание, а минуя его, отрицая его в принципе, наикратчайшим, наипростейшим путём… И пройдёт немало времени, прежде чем осознается, что этот «наикратчайший» путь оказывается наиболее длинным и тернистым. Ведь отказ от самого себя есть отказ от участия в мировом бытии…

Отрицание же народного самосознания, а значит и самопознания неизбежно приводило к искажению эстетики, художественного творчества вообще, то есть выражения души человеческой. «Положительность» эстетики увидена там, где ей грозила главная опасность – в игнорировании её самодостаточности и относительной самостоятельности: «Художественная деятельность не имеет в себе самой какого-то особого высшего предмета, а лишь по-своему, своими средствами служит общей жизненной цели человечества – вот первый шаг к истинной положительной эстетике». Вне всякого сомнения, что именно в таком «философском» посыле таился поворот к позитивизму, вульгарному социологизму, соцреализму и прочим «измам», которые будут пытать дух человеческий и терзать культуру в трагическом двадцатом веке. Ведь увидеть в художественном творчестве, литературе всего лишь силу служебную, значит отказываться от них как таковых. То есть отказаться от проявления и выражения души человеческой. Причины таких убеждений очевидны. Это был великий соблазн ума, видимо, свойственный тому времени вообще…

Ведь это к тому же чисто марксистское положение, отмеченное в «Манифесте коммунистической партии», состоящее в том, что все литературы когда-то сольются в единую мировую литературу. То есть предполагалась некая унифицированность мышления людей. Таким образом самобытность однозначно приносилась в жертву всемирности. Не равновесие и не равнозначность их, а господство всемирности, как якобы более драгоценной, чем самобытность. В этом и состоял соблазн, теперь уже проверенный трагическим опытом…

Но были ли тогда и в последующем иные представления, не столь наивные, способные предвосхитить реальный ход истории? Такие представления были. Но они объявлялись «передовой» интеллигенцией как «реакционные» и им объявлялась в буквальном смысле слова остервенелая война. В связи с этим вспоминается поистине уникальный, скажу так, «документ» - докладная записка министра внутренних дел России Петра Николаевича Дурново, поданная им в феврале 1914 года Николаю П, который убеждал царя любой ценой предотвратить войну, иначе «Россия будет ввергнута в беспросветную анархию». П.Н.Дурново был приговорён левыми террористами к смерти…

Мне же остаётся лишь обратить внимание на то, что это было проявление борьбы не за пресловутые «чаяния народа», народа, который, кстати говоря, никого не просил о себе «заботиться». Это была борьба и не за социальную справедливость, а за тотальное право исповедовать лишь своё миропонимание, подавляя и уничтожая все другие представления, которые были, как теперь очевидно, более жизненными, а значит, более прогрессивными. Так складывалась в России история «общественной» и «философской» мысли, слишком уж пахнущая кровью. А то, какими методами и способами она складывалась, мы обязаны помнить, ибо от этого зависят все последующие трагические события в России.

Эта недобрая «традиция» утверждения общественной и философской мысли стойко сохраняется и в дальнейшем, вплоть до нашего времени. Разумеется, теперь уже в иных формах. Стоит лишь удивляться тому, что в 1990 году (!), когда над нами уже навис молох новой, «демократической» революции, патриотическое издательство «Современник» издало том «Литературной критики» именно В.Соловьёва. «Литературной критики», отрицающей эстетику, а значит и искажающей природу литературы. Ну, конечно же, под знаком и вроде бы добрым намерением утверждения «правильной эстетики». «Литературной критики», являющейся скорее теорией социальных потрясений, нежели собственно литературной критикой.

На такие упрёки всегда готовы одинаковые, дежурные возражения: но ведь надо, чтобы в обществе были представлены все направления мысли… Но в том-то и дело, что издавалась и навязывалась общественному сознанию почти исключительно социальная критика, причём, как заглавная и магистральная. А так называемая эстетическая критика оставалась читателям по сути неведомой. Ни о каком равноправии направлений мысли не могло быть и речи.

Соотношение же разных направлений мысли в обществе было и остаётся не таким простым. Во всяком случае, волюнтаристская узурпация какого-то из них в целях сиюминутных неизбежно влечёт за собой общее расстройство общества. А потому, оно не должно быть нарушаемо ни под каким предлогом. И уж тем более, под таким неопределённым и эфемерным, что теперь - «время такое». О диалектической же взаимосвязи этих направлений, об их неотъемлемости друг от друга можно сказать словами Василия Розанова, высказанных с какой-то, как мне кажется, даже растерянностью. Эта мысль Василия Розанова предстаёт пред нами и теперь во всей своей трагичности и неизменности: «Неужели это правда, что разница между радикализмом и консерватизмом есть разница между узким и широким полем зрения, между «близорукостью» и «дальнозоркостью». Если так, то ведь, значит, мы победим? Между тем никакой на это надежды…».

И вот вроде бы настало время подвести хотя бы некоторые предварительные итоги происшедшего в России на наших глазах. Итоги, разумеется, мировоззренческие. С фактами, как прямыми следствиями тех или иных мировоззренческих положений, пусть разбираются историки. Настало вроде бы время задаться вопросами: Почему столь легко оказались разрушенными государство, общество, культура – по сути историческая Россия, только-только, ценой неимоверных жертв, выходящая из катаклизмов двадцатого века? О какие смысловые «кочки» и почему мы опять споткнулись? Почему мы снова оказались в том же положении, о чём в своё время писал Василий Розанов в «Опавших листьях»: «Зашли не в тот переулок» и никакого «дома не нашли», «Вертайся назад», «в гости не попали». Подтверждением же того, что мы опять зашли не в тот переулок и в гости не попали и надо «вертаться назад» является то, что пацифистская риторика на всех уровнях вдруг сменилась патриотической, как и всегда было в период действительной опасности.

Да, конечно, как в своё время Россия подверглась коммунистической идеологической агрессии, так и сегодня она переживает «натиск мировой либеральной волны». Но почему пред этим новым идеологическим натиском мы оказались столь беззащитны и уязвимы? На это можно ответить разве что словами А.С.Панарина: «К сожалению, среди нашего городского интеллигентского авангарда не нашлось достаточного количества национально мыслящих людей, не стесняющихся отечественной культурной традиции».

И тут мне не избежать некоторой ревизии воззрений поколения писателей и мыслителей, родившихся накануне Великой Отечественной войны, которое к началу «демократической» революции в России было определяющим, а значит и ответственным за всё, происходящее в обществе и стране. При этом я не беру во внимание «либеральную» прозападническую интеллигенцию, а то и откровенно диссидентствующую часть нашего интеллектуального сообщества. Оно во все времена едино, в своём традиционном амплуа. Осталось таковым и на этот раз. Оно в равной мере боролось как с Россией «самодержавной», так и «советской», ибо быть в оппозиции к любой власти – его призвание и миссия, и своеобразная необходимость для общества в целом. Ведь так оно способствовало общественному контролю над властью.

Меня интересует в первую очередь патриотическая часть нашей интеллигенции, во всяком случае, считавшейся таковой. Действительно ли она была патриотической не по декларациям, а по метафизической сути своих воззрений? Если да, то вырабатывала ли она в обществе такие представления и убеждения, которые защитили бы народ от новой революционной катастрофы и уберегли бы людей от новых несчастий, вновь развязанного в обществе беззакония? К сожалению, эту свою миссию патриотически настроенная интеллигенция не выполнила и не выполняет, так как сама оказалась подверженной тем же либеральным воззрениям, но в скрытой форме, что придаёт ситуации некоторую пикантность. Сама же формальная принадлежность к патриотическому направлению мысли как бы автоматически освобождала от подведения итогов случившегося, осознания меры своей ответственности за него. Говорю о значительной, подавляющей части именно литераторов, так как философы свою миссию всё-таки выполнили, о чём свидетельствует помянутый уже сборник «На перепутье».

И мы видим, как патриотическая писательская интеллигенция занялась не осмыслением происшедшего и не подведением итогов: ну как же, они ведь патриоты по определению, всегда были против безобразий в обществе, а потому за случившееся вроде бы и не ответственны. Виноват кто угодно, но только не они. А потому вместо уяснения случившегося и трудных дум над тем, как теперь продолжить литературную традицию в условиях, когда литература вытеснена из общественного сознания, пишут воспоминания о том, как самоотверженно боролись они за патриотизм в советское время. К примеру, в бесконечных книгах Станислава Куняева. Ну, во-первых, не такой уж самоотверженной была эта борьба. Во-вторых, слишком уж печальны результаты этой борьбы, когда о литературе как таковой, говорить, по сути, не приходится. В-третьих, новому поколению литераторов перипетии этой борьбы не понятны в принципе, а значит, никакого позитивного воздействия на них произвести не могут. Более того, если мы уцелеем как страна, и будет продолжена русская литературная традиция, что вовсе пока не очевидно, новое поколение литераторов начнёт разбираться в истинной картине литературно-художественного процесса советской поры, естественно, не полагаясь всецело на декларации и заверения самих его участников.

На этом фоне если и не кающийся, то горько размышляющий о случившемся, а главное – и своём участии в нём, «либерал» Андрей Синявский выглядит намного честнее и благороднее: «Когда мне предложили рассказать о роли интеллигенции в перестройке, я, естественно, начал обдумывать последние десять лет и вдруг обнаружил, что это были, в сущности, самые горькие годы моей жизни. Ибо ничто не бывает горше несбывшихся надежд, а также утраченных иллюзий…» («Независимая газета», 16 марта 1995). А ведь у него куда как больше было оснований ненавидеть советскую систему, наконец, радоваться её падению, чем у патриотов, в ней состоявшихся, получавших от неё премии и без неё оказавшихся несостоятельными, что уже абсолютно очевидно…

Как ни в чём не бывало, словно ничего с нами не произошло, всё ещё бахвалиться тем, как они самоотверженно противостояли ненавистной советской системе, «красной идее», причём, семнадцать лет спустя после новой, «демократической» революции, когда народ снова брошен в нищету и деградацию, может быть, ещё более трудно поправимые, чем после революционного краха России начала миновавшего века, на развалинах страны и культуры, и при этом, пытаясь представить свою позицию благородной, признаком доблести и гражданского мужества – это верх безответственности, граничащей с неадекватной реакцией на происходящее. Это можно делать лишь при условии, если с простодушной наивностью уверовать в то, что действительная свобода обретается указами, наспех и демонстративно подписываемыми. Но расставание с ненавистной идеологией так не происходит. Так подпадают лишь под новую зависимость, но уже в новом обличье. Неужто, об этом не ведали писатели, знатоки природы человеческой?

К сожалению, такое представление является теперь почти повсеместным. Владимир Ермаков, своей публикацией «Синдром Фирса» («Литературная газета», №8, 2008) вызвавший дискуссию, со всей либеральной прямотой обвиняющий даже «национальный менталитет» народа, между тем пишет: «Нас не учили индивидуальной свободе и личному достоинству. Наоборот». Видимо, автор не осознаёт, что прежде чем обвинять народ в пороках, не грех бы заглянуть в свою собственную душу. Ведь он всерьёз полагает, что личной свободе «учат». Но учат грамоте, приобщают к культуре, личная же свобода завоёвывается каждым человеком самостоятельно, и вне зависимости от той политической системы, в которую ему довелось жить. Человек, требующий, чтобы его «учили» свободе, демонстрирует синдром вовсе даже не добродушного Фирса, а лакея Раневской Яшки из «Вишнёвого сада» же А.П.Чехова… А значит, никакого повода для дискуссии и не было, ибо перед нами – не «выдавливание раба» из себя, а признание своего лакейства, с некоторым даже бравированием и любованием им, об этом, конечно, не ведая…

Чрезвычайно характерной в этом отношении являются публикации Олега Михайлова «Не услышать родных голосов…» и Виктора Лихоносова «Памяти белого офицера» («Родная Кубань», №1, 2008), посвящённые переписке писателей с Александром Алексеевичем Сионским, эмигрантом, последовательно боровшимся идеологически с советской системой. А.А.Сионский, как и некоторые эмигранты первой волны, к счастью, не столь уж многие, так был одержим борьбой с большевизмом, что не заметил ни тех изменений, которые происходили в России ценой неимоверных усилий и страданий народа, ни того рубежа, за которым борьба с большевизмом переходила в борьбу с самой Россией. Да, советской, но другой ведь России и не было. Но России советской оказалось так же не жаль, как первореволюционерам не было жаль России самодержавной… А потому, в годы Великой Отечественной войны, он перешёл на службу фашистской Германии, готовя разведчиков для Рейха. В послевоенные годы продолжив борьбу с ненавистным советским режимом, специализировался на поиске и, по сути, вербовке «интеллигентов, выступающих против советской власти» в России.

Была ли позиция А.А.Сионского, единственно возможной, действительно патриотической? Нет, конечно. Сам Антон Иванович Деникин, руководитель Белого движения к тому времени мыслил уже совсем по-другому. В таком случае, может ли для нас быть образцом и идеалом патриотизма в 2008 году (!) фундаменталист и ортодокс А.А.Сионский, столь же неистовый в своей идеологизированности, как и те первобольшевики, с которыми он боролся, причём, всё ещё продолжавший борьбу даже тогда, когда этих неистовых большевиков в России уже не осталось…

И здесь я должен коснуться мировоззренческих основ и причин, в согласии с которыми для некоторых писателей тема русского зарубежья и Белого движения была заглавной и единственно возможной патриотической темой на протяжении всего двадцатого века и остаётся таковой вплоть до сегодняшнего дня. Ясно, что наше нынешнее понимание было бы совсем иным, если бы мы за последние годы не пережили того, участниками и свидетелями чего оказались – нового революционного краха России. И в этом трудно не согласиться с И.Я.Фрояновым. Трагические события в стране открыли истинный смысл того, что происходило ранее, и разобрать значение чего не всегда было возможным.

Главной идеей для такого вневременного патриотизма является убеждение в том, что пройдя жесточайшие испытания в двадцатом веке, Россия так и не состоялась, вопреки выводу философа: «Но всё же новая Россия, вопреки всему состоялась» (А.С.Панарин). А стало быть, надо вернуться к 1917 году, к периоду Гражданской войны, где Россия закончилась, ибо по такому представлению ничего примечательного и значительного в России после этого уже не происходило, ничего здесь, кроме «красной идеи», не было. Таким образом, из нашей истории изымается весь, самый трудный двадцатый век. Кстати вместе с Великой Отечественной войной. И мы увидим далее, как такого рода смысловые допущения систематически приводят в суждениях о войне к обыкновенной смердяковщине, то есть, ненависти не к зловредной идеологии, а непонимания своей собственной страны… В этой неистовой, прямо-таки большевистской их борьбе с идеологией, причём, тогда, когда острота противостояния уже ушла, складывается впечатление, что идеология была для них дороже самой плоти российской жизни, в которой им довелось жить, и сложившейся ценой таких неимоверных народных страданий, лишений и жертв…

И если Олега Михайлова ещё можно понять: он – литературовед, изучающий литературу русского зарубежья, много сделавший для её возвращения в Россию, то случай с Виктором Лихоносовым совсем иного рода, особенный. Обращение к Гражданской войне, Белому движению и зарубежью стало для него как бы формой и способом постижения казачества. Но было ли это самым верным и оптимальным путём постижения феномена казачества? Конечно же, нет.

На такого рода доводы, от которых никуда не спрятаться, у сторонников подобного вневременного, абстрактного патриотизма, есть всегда одни и те же, дежурные возражения: они-де любят «историческую Россию», а не эту, погрязшую в «красной идее». И, как выясняется теперь, - и не эту, потонувшую в «демократии». Но ведь любовь к «исторической России» вовсе не предполагает отрицания своего времени, лишь однажды нам даруемого. Наоборот, только живя активно и полноценно в своём времени, мы продолжаем, продлеваем бытие «исторической России», ибо она – не некая картинка, раз и навсегда нарисованная и не некая экзотика. А всякого, кто посмеет возразить этой их умозрительности, они объявляют не любящими «исторической России», признающим историю её лишь с 1917 года и вообще приверженцем «красной идеи». Никаких возражений быть не должно.

У них нет иной России, кроме как «исторической». Что это совершенно не так, что нет и «исторической», я ещё покажу на конкретных фактах. Пока же обращу внимание на характерный пассаж Виктора Лихоносова: «Казалось, они свою красную идею в любой час прикроют грудью, а… а в коварном августе 1992 –го никто(!) даже не пикнул. Среди кого жил, Боже мой?!!» То, что борьба шла тогда вовсе не за «красную идею», а за само бытие России ясно было наиболее проницательным людям изначально. Об этом убедительно свидетельствует исход этой борьбы. Но выставление её лишь как борьбы за «красную идею», лишь как за «идеологию», по сути, парализовало людей. Эта непростительная подмена сыграла трагическую роль в нашей истории… Кроме того, что же разочаровываться в людях, не ставших стеной на защиту ненавистной тебе «красной идеи»? В таком случае они достойны разве что похвалы. Явная логическая несообразность. Ну не понимал писатель и не понимает смысла происходившего, что тут сделаешь. Но в этом взывании вроде бы к некой справедливости, поражает другое: какой никчёмный народец достался писателю – «Среди кого жил, Боже мой?!!» Это, - как понятно, - за пределами не только писательской, но и просто человеческой этики, ибо свидетельствует не столько о народе, сколько о самом авторе. Комментарии, как говорится излишни.

Может быть, иное, более человечное, что ли, представление? У писателя просто обязано быть. Ну пишет же, замечательный прозаик Борис Екимов, тоже ведь живущий в провинции – в Калаче - на Дону совсем о другом: «Что касается разоблачителей, у которых «Россия одурела», спилась, заворовалась, тем, я просто сочувствую: среди каких нелюдей им приходится жить…» Да, действительно.

Ну допустим, они, эти нехорошие неисправимые приверженцы «красной идеи» не стали грудью на её защиту, точнее на защиту России, в том числе «исторической». Писатель же полагает, что это – их страна, а не его. В таком случае, возникает неизбежный вопрос: а твоя-то Россия где? «Историческая»? Ну это – Бунинская, Блоковская Россия. Они в ней жили, и как могли, пронесли свой крест. А твоя где? Оказывается нигде. То есть у него – некая эфемерная, вне времени и пространства виртуальная Россия… Разве не такой вывод напрашивается из этих нелогичностей писателя?.. Но ведь из этого следует ещё более жёсткий вывод. Поддерживая Белую идею как заглавную патриотическую, вне зависимости от происходящего в стране, желая того или не желая, писатель поддерживал в обществе состояние гражданской войны. Во всяком случае, способствовал этому. Не из злого умысла, разумеется, а из самых добрых и патриотических намерений…

Виктор Лихоносов, безусловно, обладает поразительным даром элегического повествования, остро чувствующий быстротечность и невозвратность времени. Я же говорю о нём, как о мыслителе, ибо русский писатель с пушкинских времён, кроме всего прочего, был всегда и глубоким мыслителем. Это выходило из самого состояния и положения русской литературы быть всем – и поиском духовных основ человеческого бытия, и философией, и этнографией и бытописательством. Дело не в конкретном писателе Лихоносове, а в поиске ответов на то, почему с нами произошло новое несчастье? Противостояли ли ему или способствовали писатели? В этом отношении его убеждения и представления являются чрезвычайно характерными.

Как это ни удивительно, но всё ещё стойко бытует мнение, старательно поддерживаемое, что если и сохранилась какая-то преемственность российской жизни, то лишь в тех, кто после революции и гражданской войны оказался в эмиграции. Только якобы оттуда и ниоткуда более не может прийти объяснение происходившего, и избавление только оттуда могут раздаваться «родные голоса». Но вот уже все, что только можно было, возвращено в Россию, а ощущение неполноты народного самосознания остаётся.

Да, там, в эмиграции был создан целый материк литературы, которая, безусловно, расширила наше представление о трагедии России начала миновавшего века, но внятно не объяснила её. Всё-таки вершинные произведения русской литературы в двадцатом веке, несмотря на идеологизированность жизни, были созданы в России. Так происходило потому, что объясняли её в основном те же люди, на которых лежала ответственность и в определённой мере вина за нашу трагедию. Духовная, мировоззренческая, идеологическая и интеллектуальная ответственность. Но, похоже, что в большинстве своём они так и не осознали того, что сама их эмиграция, в конечном счёте, стала неизбежным результатом их воззрений и убеждений, тех ценностей, которые они почитали и исповедовали. Народ тоже был повинен в случившемся. Но у него была иная, своя мера вины и ответственности, отличная от образованной части общества. А потому тема «возмездия», столь остро стоящая, скажем, перед А.Блоком, в большинстве своём была им чужда.

Разве не блуждали в своих воззрениях люди вроде бы образованные, пытаясь быть, во что бы то ни стало, «передовыми» и «прогрессивными»? Разве не занимались спиритизмом – от царского двора до последнего заштатного городка? Разве не пропагандировали безбожие, как последнее откровение о смысле бытия человеческого? И не выставляли обыкновенное безбожие Л.Толстого за «религиозные искания», сотворив из писателя идеологический таран, нанесший удар по России? Разве не презирали свой народ за необразованность, а Родину свою за отсталость? Разве не ждали сто лет революции со времён заговорщиков-декабристов? Разве не подтачивали тем самым народную и государственную жизнь, словно не веря в то, что она может рухнуть? Или полагали, что в этом «очистительном» пламени должны сгореть все кто угодно, но только не они сами? Какая наивность, какой трагический соблазн ума…

Это уже потом, когда пожар разгорелся, и они увидели весь апокалиптический ужас пробужденного ими хаоса, они стали негодовать, искать виновных, писать «Окаянные дни» и «Несвоевременные мысли», тогда, когда уже ничего мгновенно поправить было невозможно.

Они, конечно, достойны сочувствия и сострадания за те муки, которые выпали на их долю, но не видеть причин случившегося и ответственности их за него, мы теперь не имеем права. Тем более, что по сути та же трагедия вновь возбуждена в России.

И теперь, размышляя о судьбах людей первой волны эмиграции и сопоставляя их с тем, что происходило в самой России, приходишь, может быть, к главному выводу, общественным сознанием так и оставшимся не уяснённым. Мне приходилось уже писать об этом в связи с русскими воинскими песнями в четвёртом выпуске «Солёной Подковы» и в сборниках песен русского воинства «Офицерский романс» и «Военный романс», (М., «Яуза-Эксмо», 2006), но приходится возвращаться к этому положению в виду его исключительной важности: Родину тогда, в результате революционной катастрофы потеряли все без исключения – и те, кто её покинул и те, кто остался в разворошённой революцией стране. Но в общественном сознании всё ещё преобладает представление, как понятно, сохраняющееся не само по себе, что Родину потеряли лишь те, кто оказался в эмиграции. И лишь потому, что это было нагляднее и зримее, чем потеря её людьми, оставшимися в её пределах… То есть революционная катастрофа вопреки мнению, распространяемому и навязываемому её творцами, не имела никакого созидательного значения. Она лишь пробуждала хаос и носила все признаки иноверного завоевания России. Это уже потом в виду смертельной опасности для страны и народа произошла

«национализация революции» (Г.Федотов) а с 1934 года – последовательно свершались реставрационные процессы. То есть возвращать Родину, в иной, конечно, форме пришлось в основном лишь тем, кто остался в России и не теми средствами, какие грезились эмиграции – не в результате внешнего сокрушения коммунистической идеологии, а в результате большой духовной, созидательной и жертвенной работы внутри страны. Кстати сказать, об этом нашем странном положении догадался, кажется, только Владимир Солоухин в своей последней повести «Чаша»: «Не так страшна ностальгия по России, если человек живёт вдали от неё, как страшна и остра ностальгия, если живёшь тут же, как бы в России, а её уже нет.» («Наш современник», №7, 1997).

К сожалению, в этом смысле эмиграция не исполнила своей миссии – создать новую идеологию для России она не смогла. Избавление пришло не извне, как полагало большинство представителей русской эмиграции, а изнутри. И не благодаря коммунистической идеологии, отвергаемой народом изначально («Советы – без коммунистов!») а скорее, несмотря на неё. В этом отношении примечательным и точным является наблюдение В.И.Вернадского: «Нет чувства прочности режима через 20 с лишком лет после революции. Но что-то большое всё-таки делается – но не по тому направлению, по которому «ведёт власть» («Коренные изменения неизбежны…». Дневник 1941 года, «Новый мир», № 5, 1995 г.). Россия вновь стала великой державой, но уже в форме Советского Союза. Вот тот, в общем-то, нехитрый мировоззренческий узел, остающийся в общественном сознании всё ещё не распутанным и тем самым создающий новые и новые предпосылки для революционных катастроф…

Идеологическая же схема, согласно которой Белое движение и первая волна эмиграции выдаётся за единственно возможный вид патриотизма в России, строится по сути на искажении исторических фактов, во всяком случае, на неглубоком постижении событий гражданской войны. Так постоянно твердится о том, что в гражданской войне противоборствовало «старое» и «новое», то есть, Белое движение якобы было исполнено реставрационных намерений, выступая за «единую и неделимую». На самом деле возбужденный в стране хаос не позволял вести борьбу столь идеологически определённую. Борьба с обеих сторон велась уже с хаосом и за власть, но не за «идеалы». Противостояли уже две новы силы, рождённые Февралём и Октябрём, а не «старое» и «новое». Лидеры Белого движения ни о какой реставрации, ни о какой монархии и не помышляли, попав в положение коллаборационистов, имели солидные «революционные заслуги». Сам генерал Л.Г.Корнилов арестовывал царскую семью… Какое уж при этом может быть «рыцарство»… Впрочем, это убедительно доказано уже Вадимом Кожиновым.

Поминать об этом в среде патриотических писателей не принято, ибо оно рушит всю схему такого «патриотизма». Как и не принято говорить о том, что русская эмиграция в лице её наиболее глубоких мыслителей понимала своё положение несколько иначе, чем их патриотические поклонники в России. Как трагедию, но не спасение для России. «В европейском ласковом плену» - только одна эта поэтическая строчка Николая Туроверова говорит столь о многом:

С каждым годом меньше очевидцев
Этих страшных, легендарных дней.
Наше сердце приучилось биться
И спокойнее, и глуше, ровней.
Что теперь мы можем и что смеем?
Полюбив спокойную страну,
Незаметно, медленно стареем
В европейском ласковом плену…

«Весёлой мачехой» он называл Францию: «Ты меня с улыбкой не встречала и в слезах не будешь провожать…»

«Полужизнь, полуусталость – Это все, что мне осталось» - писал Георгий Иванов. Поразительно по своей искренности признание Николая Келина: «Мы много думали о нашей эмигрантской судьбе, однако нам, по существу никогда не хватало времени разобраться до конца, что же, собственно, с нами произошло («Советская культура», 7 сентября 1991).

В связи с этим мне вспоминается встреча с внуком генерала Л.Г.Корнилова в Москве, на Зарядье, где мы, немногочисленные потомки казаков собирались обсуждать то, как нам предпринять возрождение казачества, ещё не ведая о том, чем всё это может обернуться. Внимательный, проницательный, чисто, лишь с легким акцентом говорящий по-русски, он сказал нам тогда примерно следующее: «Вся надежда на вас, здесь в России. Мы тоже заняты нужным делом – собираем реликвии, создаём музеи. Вот ищем по всей Европе погоны генерала Маркова – один в одной стране оказался, а другой – в другой стране. Найдём, конечно. Но вся надежда на вас, в России».

Конечно, в большинстве своём они были истинными, настоящими патриотами. Их трагедию мы можем понять, до конца же постигнуть, видимо, никогда не сможем. Но это не даёт никакого повода отказывать в патриотизме нынешним гражданам России. А происходит именно это, с помощью, скажем, подобных умозаключений: «Они – лучше нас». Это ведь примерно тоже самое, что спрашивать у неразумного ещё дитяти – кого ты больше любишь, папу или маму… Нет никакого повода их патриотизм распространять, как единственно настоящий на всех нынешних граждан. Не получается, не клеится по той причине, что у них была своя трагедия, а народ, оставшийся в стране, пережил свою трагедию, более жестокую. Видимо, поэтому роман Виктора Лихоносова «Ненаписанные воспоминания. Наш маленький Париж» потомки казаков, и не только они, не особенно, скажем так, хотели читать, приводя в недоумение и негодование автора. А не особенно хотели читать, видимо, потому, что в самом замысле романа, в его мировоззренческой концепции не было той полноты правды, которая людьми уже прозревалась. Романтизировалась лишь одна из противоборствовавших в годы смуты сторон. То есть, по сути расковыривалась старая рана, уже было затянувшаяся. Не чувствовать интуитивно к чему это ведёт, люди, уже наученные страшными превратностями родной истории, не могли. Ведь в романе старательно обходилось то, что уже давно было ясно наиболее проницательным эмигрантам: «И когда швыряются бомбы в Московский Кремль, они не в Сталина швыряются, а в сердце России, в её историческое бытие. Только ослеплённые личной ненавистью могут этого не понимать». (М.Осоргин).

Безусловно, в среде эмиграции было немало людей и ослеплённых личной ненавистью, и мыслящих догматически. Впрочем, как и в любом человеческом сообществе. Но почему именно эта, не лучшая сторона эмиграции представляется теперь как патриотическая, и почему она всецело разделяется и девяносто лет спустя людьми, родившимися и прожившими всю жизнь в России?..

То, что для Георгия Иванова в 1955 году было предметом иронии, всё ещё вполне серьёзно сохраняется в качестве заглавной идеологемы:

Жизнь продолжается рассудку вопреки.
На южном солнышке болтают старики.
…На мутном солнышке покой и благодать,
Они надеются, уже недолго ждать –
Воскреснет твёрдый знак, вернётся ять с фитою
И засияет жизнь эпохой золотою.

А получается ведь именно так. Иначе как можно понять тот факт, что в редактируемом Виктором Лихоносовым журнале «Родная Кубань» в 2008 году публикуется абсолютно беспомощное стихотворение 1946 года, которое и стихотворением-то можно назвать разве что условно, некоего Порфирия Юшкина-Котлюбанского «Мы белогвардейцы…»: «Идём мы на подвиг последний святой…» И тут редактор поступает точно так же, как ненавистные ему исповедники «красной идеи»: в угоду дорогой его сердцу догме поступается всем чем угодно – художественным уровнем, эстетикой. Главное, чтобы драгоценная идейка была представлена. В таком «святом» деле за стихи любую тарабарщину можно выдать. А главное, уподобляется тем самым старикам, о которых с иронией писал, более полувека назад Г.Иванов…

Осмысливать столь сложное, столь трагическое время на уровне юношеских военно-патриотических клубов известным патриотическим писателем – это всё-таки какая-то безответственность. Такое «осмысление» русской драмы не столь уж безобидно, так как оно слишком уж пахнет кровью. В России ведь всегда, чернила и кровь находились рядом…

Столь упрощённое представление о революционной драме и трагедии гражданской войны сыграли, с вроде бы патриотически настроенным писателем, злую шутку особенно в понимании Великой Отечественной войны, которая, похоже, не только как главное событие двадцатого века, а вообще никак в его мире не присутствует. Тут идеологическое и преходящее почему-то оказалось для писателя дороже самой «исторической России». Мировоззрение, как и собственно творчество Виктора Лихоносова переполнено такими несообразностями, причём, по фундаментальным, а не по второстепенным вопросам, на которые не может не обратить внимание непредубеждённый читатель. Речь ведь идёт не только о прошлом, а о том, как с помощью трагической истории разрушается наша нынешняя жизнь.

И если ещё хоть как-то можно понять представителей первой волны эмиграции, переживших крушение страны и гражданскую войну, пришедших с фашистскими захватчиками, в их военной форме «освобождать Россию от коммунизма», то странно по какой логике такого рода «патриотизм» всё ещё остаётся единственно возможным, всё ещё выдвигаемым в качестве образца человеком, родившимся перед войной, отец которого погиб на этой войне… Сами фашистские идеологи оговаривались, что не «освобождение России от коммунизма» предусматривалось, а уничтожение России как таковой. Такая несообразность, конечно, граничит со смердяковщиной… Кстати сказать, подобных «освободителей» России после столь жестокого революционного погрома её оказалось не столь уж много, могло быть и больше. Этим людям, в силу обстоятельств попавшим в столь трагический идеологический переплёт, можно разве что сочувствовать, но никак не представлять их несчастье как патриотизм.

Удивительна та последовательность и настойчивость, с которой Виктор Лихоносов, вопреки фактам, всё ещё выдвигает в качестве идеального патриотического образца, достойного подражания нынешним потомкам казаков, судьбу А.Г.Шкуро. К примеру, так гневно он обличал и посрамлял атамана В.Громова: «Атаман, до сих пор не посмевший укрепить на стене в Раде (а уж у себя в кабинете – упаси Бог) портрет генерала Шкуро, не может заслужить уважение казаков, не забывших, как уходило с Кубани казачье войско в 20-м году к Новороссийску и уплывало через Босфор навсегда. Их немного, верных истории казаков, но все-таки… За ними правда истории, её слёзы, стенания, последнее рыцарство.» («Записи перед сном», «Наш современник», №10, 2006). Из этого умозаключения неизбежно следует вывод, что истинными патриотами и верными истории можно считать лишь тех казаков, кто вместе с немцами пришёл «освобождать Россию от коммунизма». Все остальные никакого уважения не заслуживают, ибо являются приверженцами «красной идеи». Но в таком случае атаман, родившийся в середине миновавшего века, после Великой Отечественной войны, да ещё историк по образованию и не должен принципиально восседать под портретом А.Г.Шкуро. В истории кубанского казачества есть много иных славных имён, истинных патриотов, внесших неоценимый вклад в историю и культуру, достойных нашего почитания и о которых нынешние кубанцы, по сути, ничего не знают.

В этих ли идеологических и политических заморочках должен блуждать патриотический писатель, если первый писатель Кубани, наказной атаман генерал Яков Герасимович Кухаренко, ровесник А.С.Пушкина, умерший в чеченском плену всё ещё остаётся не переизданным… Но семь веков казачьего бытия – пять веков в Запорожской Сечи и более двух веков на берегах Кубани для писателя Лихоносова – ничего не значат в сравнении с трагическим периодом гибели казачества, когда под воздействием духовно-мировоззренческой агрессии люди были уже выбиты из нормальной жизни. Все без исключения. Но Шкуро для него почему-то оказывается дороже собственного отца, погибшего на фронте… Такая вот получается, как ни крути, любовь к «исторической России».

О том же, как на оккупированной территории фашистское командование вовсе не восстанавливало традиционное, историческое, а создавало «новое казачество», по сути, полицейские части, хорошо известно. В немецком обозе на Кубань прибыл бывший атаман Всевеликого Войска Донского. П.Н.Краснов, служивший начальником главного казачьего управления германского вермахта. Штаб его находился в Краснодаре. Особенно активен в крае был Шкуро. Он надеялся, что за ним пойдут как кубанские казаки, в годы Гражданской войны выступившие против советской власти, так и их дети. Шкуро прибыл в кубанские станицы с эскортом, со знаменем чёрного цвета с изображением волчьей головы – знаменем так называемой «волчьей сотни», которая была в подчинении Шкуро в период Гражданской войны.

Шкуро издал личное обращение к кубанским казакам, в котором сообщалось: «Я, облечённый высоким доверием государственного руководства СС, призываю вас всех, казаки, к оружию и объявляю всеобщий казачий сполох. Поднимайтесь все, в чьих жилах течёт казачья кровь, кто ещё чувствует себя способным помочь общему делу. Откликнитесь на мой призыв, и мы докажем великому фюреру и германскому народу, что мы, казаки, верные друзья и в хорошее время и в тяжёлое…» (В.П.Зайцев, В.В.Туков, «Участие органов внутренних дел Кубани в битве за Кавказ в годы Великой Отечественной войны», Краснодар, «Традиция», 2007).

Если это – патриотизм, то довольно странный, как и предпринимавшееся «общее дело». Ведь он сводился к тому, что спекулируя на самой принадлежности к казачеству, а также на его трагедии, моих собратьев и земляков подбивали идти воевать против отца моего, находившегося в это время на фронте… А теперь столькие годы спустя, «патриотически» настроенный писатель, так и не удосужившийся разобраться глубоко в феномене казачества, пытается убедить меня в том, что отец мой исповедовал не настоящий патриотизм, ибо настоящий был только у Шкуро. То есть, пытается отобрать у меня память об отце. Как это называется, если не бесцеремонное вмешательство в моё бытие? Если писатель Лихоносов не помнит, с кем воевал его отец, то с кем и как воевал мой, я помню… «Правдой истории» назвать это уж никак невозможно.

Из подобного умозаключения писателя следует ещё и то, что для него, всю жизнь прожившего на Кубани, казачество так и осталось некой экзотикой. Постичь его феномен он так и не смог. Не потому ли на его роман «Ненаписанные воспоминания. Наш маленький Париж» и не было серьёзной критики, обстоятельных размышлений над его страницами в то время, когда ещё существовал литературно-художественный процесс, и циркуляция в обществе художественной и исторической мысли была ещё возможной.

Но меня и сегодня, столько лет спустя после написания романа, уважаемые люди, как в Москве, так и в Краснодаре, видимо, житейски более опытные и осмотрительные, чем я, убеждают в том, что о Лихоносове критически отзываться нельзя ни в коем разе. При этом не беря в расчёт суть дела и то странное положение – почему это мне, литературному критику, казаку по всем родовым линиям, всю жизнь занимающемуся культурой и историей казачества, нельзя иметь своё мнение, как о романе, так и об убеждениях писателя. Нельзя ни в коем случае и всё. Причём, в таком предупреждении уже чувствуется криминальный подтекст, мол, тебе же хуже будет… И это называется литературной жизнью?.. Кажется порой, что эти псевдопатриотические фетиши только и понадобились для того, чтобы отвлечь и увести людей от их истинной культуры, истории, судьбы. Почему, столь активно и последовательно занимающийся этим писатель, почитается патриотическим, неведомо.

В связи с этим не могу не обратиться к ситуации чрезвычайно характерной, многое открывающей, о которой мне поведал известный кубанский поэт, певец земли Таманской Виктор Михайлович Жорник, которому в этом году исполнилось семьдесят пять лет. Попутно отмечу, что Виктор Жорник интересный и глубокий поэт в своих лучших стихотворениях. Он трудным путём шёл в литературу, как он сам говорит, «от плуга». Может быть, поэтому он не растерялся в наше перестроечно-революционное время, а продолжал активно работать. Видя разрушенность литературно-художественного процесса и осознавая то, что всё теперь зависит от самих писателей, а не от «начальства», он нашёл возможность издать и распространить десятки книг. Такие, к примеру, строчки мог написать только истинный поэт:

Двадцатый век, ты на исходе,
Ты лик земли переменил –
Мечта о счастье и свободе
Блуждает где-то средь могил…

В пору своей молодости, а точнее осенью 1957 года он поступил на первый курс Кубанского сельскохозяйственного института. Там однажды он и познакомился с Иваном Герасимовичем Прилепским, работавшим в институтском книжном киоске, обаятельным интеллигентным человеком. Познакомились и подружились, как оказалось, на всю жизнь. Иван Герасимович и его супруга Софья Филипповна вернулись из эмиграции, из Парижа. Жили они в маленькой однокомнатной квартирке по улице Советской у краевой библиотеки имени А.С.Пушкина.

Иван Герасимович покорил тогда начинающего поэта Виктора Жорника. Уйдя в эмиграцию, он работал на шахте, таксистом в Париже. Но главное – он был человеком культуры, литератором, писал стихи. Он и открыл молодому поэту замечательные имена поэтов, в то время у нас ещё никому неизвестные – Николая Туроверова, Георгия Иванова, Владимира Набокова. Он много рассказывал ему о Куприне, Ходасевиче, Мережковских. Ведь Иван Герасимович состоял в Союзе писателей, возглавляемом Николаем Туроверовым. Особенно много рассказывал он о Федоре Ивановиче Шаляпине, так как пройдя все муки эмиграции, он учился в консерватории и пел в хоре Шаляпина.

На квартире И.Г.Прилепского Виктор Жорник и познакомился однажды со студентом Краснодарского педагогического института Виктором Лихоносовым, будущим писателем. Понятно, что это было время поиска молодыми тогда литераторами своего творческого пути, определения приоритетов. И они, эти приоритеты складывались изначально. Лихоносову И.Г.Прилепский, рассказывавший о литературе, о судьбах поэтов первой волны эмиграции, читавший их стихи, по всей видимости, оказался не особенно интересен. А потому он бывал у него редко. Но зато часто ездил к его брату Петру Герасимовичу Прилепскому – тоже вернувшемуся из эмиграции и проживавшему в Ростове-на-Дону. Ездил к нему с магнитофоном, записывая его рассказы.

Братья Прилепские, видимо, были разными людьми. Во всяком случае, вернувшись в Россию, в гостях друг у друга не бывали. Примечательно то, почему Пётр Герасимович оказался тогда для будущего писателя Лихоносова более интересным. По единственному признаку – он воевал в «волчьей сотне» А.Г.Шкуро. Свидетельство тех давних поездок писателя нахожу теперь в его «Записях перед сном»: «13 лет не был в Ростове – с тех пор, как навещал Петра Герасимовича Прилепского (донского казака, вернувшегося на родину из Парижа после 56-го года, воевавшего в «волчьей сотне» А.Шкуро)». («Наш современник», №10, 2006). Ни тогда, ни позже, ни теперь писатель так и не задался, казалось бы, таким естественным вопросом: что же это было за такое интересное время, если людям первой волны эмиграции разрешили вернуться на родину, не припоминая им «волчьей сотни», если никто никого за это в кутузку не волок, а предоставили работу и возможность получить жильё. Если всё ещё во всей первоначальной бесчеловечности и свирепости торжествовала ненавистная «красная идея», с какой стати советская власть выплачивала большую пенсию жене И.А.Бунина Вере Николаевне Муромцевой-Буниной, о чём поминает Олег Михайлов в публикации «Не услышать родных голосов…»? Но по мнению того же Олега Михайлова, даже жена Бунина оказалась недостаточно идейно «стойкой» в отличие от наших патриотических литераторов, живущих в России: «Да перемену отношений Веры Николаевны ко многому я ощутил и на себе. Узнав, что я переписываюсь с Борисом Зайцевым, она прекратила отвечать на мои письма: боялась».

А, может быть, всё-таки не боялась, а не считала нужным? И за этим стояла другая перемена – осознание того, что братоубийственная распря наконец-то стихает в умах и душах людей, что наследие эмигрантов наконец-то возвращается на родину… Нет, такие перемены нашим писателям-патриотам, похоже, были не нужны, им нужна была борьба в её первоначальной свирепости. Вне зависимости от того осознавали ли они это тогда и осознают ли теперь. Виктор Лихоносов так и не задался вопросом: почему это пригласив его «побеседовать» в КГБ, только пожурили и отпустили домой: «Сухо объяснили, в чём я грешен, побурчали на мою наивность и отпустили из кабинета домой». Почему-то не съели… Такое сообщение, публикуемое сегодня, после новой революции, когда уже и КГБ нет, надо полагать, должно свидетельствовать о мужестве писателя и о недотёпистости «органов».. А, может быть, всё-таки не так? Может быть, уже не свирепствовала «красная идея» так же, как в двадцатые-тридцатые годы и в обществе происходили уже совсем иные процессы, которые писателю оказались неведомыми, непостижимыми? Когда «красная идея» действительно свирепствовала, она без всякой жалости уничтожала не такие имена и личности – Гумилёв, Блок, Есенин, Васильев, Корнилов, Наседкин, Приблудный…

Но вернусь к Ивану Герасимовичу Прилепскому, человеку культуры, дожившему свою жизнь в Краснодаре и умершему в 1987 году. Перед смертью он передал вывезенные из Парижа книги Виктору Жорнику. Сборник «Стихи» Николая Туроверова, изданный в 1939 году в Париже, «Портрет без сходства» Георгия Иванова с автографом, вышедший в 1950 году в Париже, «Некрополь» Владислава Ходасевича 1936 года издания, сборник стихов русских зарубежных поэтов «Эстафета», вышедший в Париже и в Нью-Йорке и другие раритеты. И теперь, перелистывая эти книги, которые держали в руках сами их авторы, я не могу не задаться вопросом – почему все это оказалось неинтересным и ненужным писателю-патриоту, почему дороже этого ему оказался А.Г.Шкуро, над судьбой которого, можно теперь разве что попечалиться, ибо надо быть очень уж предвзятым, чтобы усмотреть в ней «рыцарство»…

Я рассматриваю пока лишь те мировоззренческие основы, от которых так или иначе зависит и само творчество писателя. Вот уже более двадцати лет с тех пор, как появился роман Виктора Лихоносова «Ненаписанные воспоминания. Наш маленький Париж», Краснодар иначе, как «маленьким Парижем» и не называют, видя в этом то ли некую романтику, то ли какой-то шик. Сам автор мотивировал это так: «Что было в этом? Шутка? Злословие? Простодушное квасное настроение – так взлелеять свой отчий угол, чтобы легче полюбить?» Мне же всегда в этом чувствовался синдром лакея Яшки из «Вишнёвого сада» А.Чехова: «Возьмите меня с собой в Париж! Здесь жить невозможно, одно невежество». Ведь если обозвать свой родной город Парижем, он, в конце концов, им и станет. Так уж устроена жизнь человеческая, такова взаимосвязь слова с действительностью. Об этих идеологических и мировоззренческих основах жизни и не должны думать простые люди. Они должны думать о другом. Это – прерогатива людей образованных – писателей, философов. И уж эти мыслительные пути они просто обязаны определять точно, иначе опять приходится горько вздыхать: «Не в тот переулок попали…» Кстати, эту подобострастную, а по сути, лакейскую несообразность с обзыванием своего родного города чужим именем, читатели заметили изначально. Но все, кто посмел усомниться в «романтичности» такого названия, выставлялись ретроградами и вообще приверженцами «красной идеи».

И вот теперь, когда эта, вроде бы безобидная тогда идеологема, получила своё полное развитие, когда, по мнению самого писателя «Россия попала нынче в капкан», тем удивительнее его гнев, словно он к этому не причастен: «Сейчас ощущение, что город заняли варяги». Но кто привёл варягов в город, во всяком случае способствовал этому, протаптывал им идеологическую дорожку? Разве не наш писатель? Разве он не причастен к тому, что Париж как и был, остаётся на месте, а «маленького Парижа» не узнать?.. Ведь это заимствование, как и всякое заимствование, имеет свою логику, оно предполагает низкую оценку собственной национальной среды и завышенную внешней.

Подозреваю, что В.Лихоносов потому и избрал темой своего творчества преимущественно эмиграцию, что сам оказался в положении «внутреннего эмигранта». Явление, в общем-то, обычное в среде либеральной интеллигенции. По сути, всю жизнь прожив на Кубани, он так и не постиг глубоко этой своеобычной южной, казачьей жизни, а значит и не полюбивший её. В силу житейских обстоятельств и специфических убеждений, далеко не новых, сам оказался в сходном с эмиграцией положении. Впрочем, он и сам признавался в этом в своём романе: «Прошли годы, и я начинаю чувствовать, что живу не там, и, наверное, скоро уеду отсюда, - назад, к себе, на Тамбовщину. Всё-таки это юг, это не Русь, и мне тяжело без нашей чистой великоросской речи и бедненьких изб, без лесов, снега, мороза, без валенок… Есть ещё что-то, чему не могу найти объяснения, зато чувствую: другая душа у моей Руси…Чем больше живу на юге, тем сильнее начинаю страдать». Словом, не тот народ попался: «Среди кого жил, Боже мой?!!» И не то место… В этом и состоит несчастье писателя Виктора Лихоносова. Во всяком случае, мне трудно представить истинно русского писателя, сострадающего народу, всегда, при любых обстоятельствах, даже самых трагических, остающийся с ним, который бы так просто нашёл виновника своих, неизбежных для писателя терзаний – народ: «Среди кого жил…» Это подтверждается даже в каких-то, вроде бы, мало что значащих мелочах. В «Записях перед сном». 22 октября 1986 года он записывает: «Ночь. Сижу перед зеркалом один». На это можно сказать разве что точным наблюдением Василия Розанова: «Писатели значительные от ничтожных почти только этим и отличаются: - смотрятся в зеркало, - не смотрятся в зеркало. Соловьёв не имел силы отстранить это зеркало. Леонтьев не видел его».

Всё-таки он какой-то советский писатель, несмотря на пугливую фронду к власти в советское время. А тема сама по себе не выручает. В какую эпоху состоялся, как писатель? Разве не в советскую, при которой, по его мнению, господствовала «красная идея»? От какой власти принимал премии? Неужто всё это происходило по какому-то недосмотру? Нет, конечно. Но самое главное – без этой власти, без всякой власти, без «начальства» он оказался беспомощен. Говоря о гибели литературы и писательской организации в наше время, он пишет так, словно не вполне осознавая смысл написанного: «Но! Никто ничего не читает, не анализирует. Не докладывает высокому начальству». Быть убеждённым в том, что литература зависит от «начальства», что оно её определяет и состояние литературы зависит от докладов начальству, значит действительно быть выразителем советской системы, не представляя себе, как же жила литература, скажем, в девятнадцатом веке… Ведь по начальству пишутся совсем иные бумаги. Писатель же сообщает открывшееся ему, - городу и миру, народу, читателям, но не начальству. Это вовсе не упрёк, а констатация факта, из которого и следует только то, что в таком положении «фигу в кармане» для этого «начальства» держать не следовало…

Но писатели советской поры, особенно либеральствующие, не беру в расчёт графоманов, без изрядной доли диссидентства обойтись «не могли», если рассчитывали быть замеченными. Об этом они помнили крепко. Как чёрт ладана они боялись обвинения в «почвенничестве», а то и в «шовинизме». А потому плевки в сторону русского народа, жалобы на его дурную природу были обыкновением: авось где-то там зачтётся… Выражалось это не обязательно декларативно. Как в случае с Лихоносовым – через «романтическую мечту о Париже». Благо «почва» для этого в обществе была: «Увидеть Париж, и умереть»… Все эти страсти по Парижу имели ещё одну сторону, далеко не всегда осознаваемую. Ведь происходящее в России так часто сравнивали с временем великой французской революции. Об этом писал А.Блок в статье «Владимир Соловьёв и наши дни»: «Первоисточником переворотов была Франция; эта самая не музыкальная в мире страна весь мир заполонила звуками своей музыки». Это, как понятно, не то, что извечное западничество, лакейство, обезьянничанье. Это нечто совсем иное. Совсем иная «преемственность», к «исторической России» отношения не имеющая.

Это столь вошло в образ жизни многих писателей советской поры, что когда наконец-то настало время после «падения» коммунистической идеологии вернуться к народному самосознанию и национальной традиции, оказалось, что в этом поколении это по сути невозможно… Как в своё время «прогрессивная» интеллигенция подтачивала самодержавие, точно так же советская интеллигенция подтачивала тот уклад, в котором она состоялась и вне которого существовать не могла. На этот раз ситуация осложнилась тем, что интеллигенция в большинстве своём даже не поняла что произошло. По той простой причине, что крушение России теперь произошло в иной форме. Так и не осознала, что «Пришло так быстро время пересчёта (А.Твардовский), что после этого играть и далее в свои прекраснодушные мифы уже невозможно и непростительно.

Но было ли глубокое и честное осознание случившегося? Разумеется, было. Однако оно, к сожалению, не стало достоянием общественного сознания. К примеру, в трудах, как об «исторической», так и о «революционной» России, выдающегося историка, основателя нового направления изучения истории Древней Руси Игоря Яковлевича Фроянова: «Ставка опять делалась на разрыв исторической преемственности. В современной сверкающей упаковке обществу навязывалось «второе издание» революции 1917 года…» («Октябрь семнадцатого», издательство Санкт-Петербургского университета, 1997). Для блюстителей «революционных ценностей», у нас, конечно же, произошла не новая революция, разумеется в иной форме, а «контрреволюция»… Но такие глубокие работы, впрочем как и труды других историков и мыслителей (В.Кожинова, А.Панарина, В.Федотовой, К.Мяло, Н.Покровского, А.Уткина, Н.Нарочницкой) в мире писателей того поколения, о котором говорю, кажется, напрочь отсутствуют. Да и понятно, они ведь рушат их абстрактные мифы. И если бы у нас действительно существовал литературно-художественный и исторический процесс мы бы сейчас не распутывали заморочки достойные разве что, как я уже сказал, юношеских военно-патриотических клубов, заморочки, выдаваемые за патриотизм, а обсуждали бы действительное событие в культурной жизни России – книгу И.Я.Фроянова «Драма русской истории. На путях к Опричнине» (М., Издательский дом «Парад», 2007), девятьсот пятидесяти страничный фолиант, итог всей жизни выдающегося историка. Кстати сказать, Игорь Яковлевич – кубанец, родом из казаков, родился в 1936 году в Армавире. Впрочем, феномен Фроянова заслуживает особого и обстоятельного разговора. Но боюсь, что имя выдающегося земляка не известно на Кубани даже в преподавательско-студенческой среде, не говоря уже о писательской. Но коль серьёзно обсуждения родной истории во всём её трагизме всё ещё не допущается, общественному сознанию остаётся довольствоваться фетишами о «белом рыцарстве», о «маленьком Париже»… Ведь это и возможно, лишь тогда, когда настоящее осмысление подавлено в обществе или просто неведомо ещё. А каким способом это сделано – с помощью чуткой цензуры или же не изданием и нераспространением в обществе действительного осмысления истории – это уже не столь важно. Ведь монография И.Я.Фроянова вышла на всю Россию, всего лишь тысячным тиражом.

Разумеется, не все писатели оказались столь безответственными. С очередной революцией в России, происшедшей на наших глазах, многие почувствовали необходимость пересмотреть свои воззрения на родную историю. Многими осозналось, что история наша «непредсказуема» в том смысле, что из её трагедии лукавцами лепится новая идеология, для разрушения уже нашей жизни. И главное – многими писателями осозналась необходимость пересмотра общей картины русской литературы, довольно фетишированной, необходимость выстраивания истинной, объективной картины литературы, без чего продолжение русской литературной традиции немыслимо. В этом отношении примечательна повесть, «опыт психоанализа» Владимира Личутина «Путешествие в Париж» («Дом Ростовых», №1, 2006, №1(2), 2007) и его статья-доклад на Кожиновских чтениях «Бунин и мы») (Армавир, 2006). Владимир Личутин по сути продолжает дело пересмотра литературы, начатое Владимиром Солоухиным в «Чаше», нового взгляда на литературу, совершенно необходимого.

«И вдруг я пожалел, что съездил в Париж. Ведь рассыпался на осколки хрустальный замок, сотканный из моих былых мечтаний о неземной красоте неведомого мира» - так писатель начинает свое повествование. Конечно, пожалел не вдруг, а двадцать лет спустя. А тоже ведь, видимо, добивался поездки, просил чиновников и «вдруг», двадцать лет спустя пожалел об этом… Что же произошло и где? В Париже? В России? В наших умах и душах? Париж – как и прежде – на месте. Нет только прежней России… Главное произошло и происходит в нашем сознании и душах.

Конечно, Владимир Личутин разыгрывает эдакого деревенского простака, таковым далеко не являясь. В диалогах с попутчиком по поездке в Париж, писателем Николаем Дорошенко – выходцем из бунинской «Деревни». Но это не более, чем авторский приём.

И как он ни старается отыскать родство Бунина с потомком его героев из «Деревни»: оба, мол, русаки, в чём-то близки в родственном чувстве к родной стороне, отмечая, правда, то, что они, «смотрят на отечество под разным углом и разным освещением», подлинного родства почему-то не выходит. «Углы» эти и «освещение» таковы, что их не объедешь, не перепрыгнешь. Складывается даже впечатление, что писатель избегает жёстких оценок, дабы не прослыть «ретроградом», не понимающим прелести бунинской прозы…

Какой-то странной всё-таки была тоска Бунина «по родине и отчей земле, но не по русским людям, кого и близко не мог поставить рядом с собою, находя в каждом человеке множество неизлечимых язв, но именно по особой палитре русской природы». Как это – тоска по отчей земле, родине, но без людей? Это ведь в сущности чудовищно… Какое-то и вовсе мрачное представление. По дням сегодняшним мы уже знаем, что «палитра русской природы» без людей – это не более как источник природных богатств для «цивилизованного» мира и угроза прекращения исторического бытия России…

И всё-таки у Владимира Личутина, кроме такого естественного для русской души сострадания, прорывается тема возмездия, русской эмиграции так и оставшаяся неведомой, что и определило её суть: «Бедные русские эмигранты первой волны, бежавшие из России в порыве отчаяния, испуга и ненависти, спосылывая проклятия в сторону востока, где за туманами оставалась их родная страна, не желающая падать в бездну от их проклятий… Ведь ещё лет за десять до революции князьё, графьё и бароньё декадентствуя, презирая рваную Русь, так жестокие и равнодушные к деревне, мчались в Европы, чтобы здесь безумно растрясать мошну и последнее здоровье, волочиться за перезрелыми куртизанками, ловить любострастные болезни в борделях и удивлять деловых католиков кутежами и пьяными выходками; навряд ли кто предвидел из них, швыряя лакеям и номерным деньги на чай, которых русскому бы крестьянину хватило в прожитьё на год, что скоро сами станут портье, шоферами, горничными, мусорщиками и посудомойками, той самой низкой обслугой, которую во Франции никогда не презирали, но милостиво терпели как обитателей ужасного дна, куда страшно было упасть. Как немилосердно отмстилось инфантильным петербургским господам за безбожную мотовскую жизнь, за невнимание к простецу-человеку, пахнущему овчиной и навозцем, что веками безропотно гнул на них спину, и вот понадобился побег из России, чтобы здесь в Париже, на своём горбу понять участь подневольную, о которой они и не представляли прежде… Чувствовал сердцем их тоску по родине, куда нельзя вернуться не столько из страха по «ЧК», сколько из презренья «к быдлу», - и невозможности ужиться здесь». Попутно отмечу, не то ли происходит и теперь и как отмстится нынешним «либералам», выводящим средства за рубеж и по сути остановившими жизнь в России – социальную, экономическую, культурную…

Но это же ведь опять «классовый» подход – может возразить читатель. Нет, не в классах дело, выдуманных революционными лукавцами задолго до краха России, а в той мере справедливости, без которой человеческое общество существовать не может… Трагедия ведь первой волны русской эмиграции куда как более глубокая, чем это часто представляется. Трагедия не места жительства, не неустроенности и нищеты, но прежде всего трагедия духа. Ну никуда не денешься от того, что в порыве «ненависти к большевизму» И.Бунин, читая «Тихий Дон», писал о М.Шолохове – «те же грязные хамы и скоты, вонючие телом, мерзкие умом и душой». Бунин, ненавидевший Есенина и Блока… Не к большевизму это ненависть, а просто ненависть… Это было ясно даже не литератору А.А.Сионскому, писавшему Олегу Михайлову: «Вообще И.А.Бунин и Н.А.Теффи умерли с какой-то злобой в сердце, метая громы и молнии против всех!..» Героизма и благородства из этой трагедии не выходит. И уж тем более не выходит патриотизма, достойного для подражания. Отрицать эту очевидность, значит неосознанно, не из злого умысла уготовлять вновь нечто подобное… Ведь над Буниным время уже насмеялось таким образом – этот «ненавистник революции, через семьдесят лет стал невольным идеологом новых потрясений, более трагических для русского племени, чем семнадцатый год». (В.Личутин). Подобным же образом время уже насмеялось над патриотами наших дней, о чём они, кажется, пока не ведают. И потом, есть уровень постижения того или иного явления, на данный момент возможный. Так после повести «Чаша» Владимира Солоухина писать об эмиграции первой волны, как и прежде, было уже невозможно…

Почему время опять насмеялось над писателями-патриотами наших дней точно так же, как и над Буниным? Да потому что желая того или не желая, но не замечая процессов «реставрационного характера», о которых писал В.Солоухин, и продолжая выставлять эмиграцию и Белое движение как рыцарство и единственно возможный патриотизм, они тем самым создавали идеологию разрушения нашей жизни. Ведь тем самым они работали на спекулятивную разрушительную идеологему о том, что мы «семьдесят лет падали», хотя давно уже не падали, а только-только выбрались из-под обломков разрушенной революцией российской жизни.

Таким образом вина и ответственность за давние трагедии автоматически переносилась на наше поколение, которое было за них не ответственно, переносилось на тот строй и уклад жизни, который был уже совсем иным. По сути это было историческое и идеологическое шулерство, и очень жаль, что в нём приняли участие и всё ещё принимают участие писатели, слывущие в обществе патриотами. Какая всё-таки неосмотрительность и досада. Задались хотя бы простым вопросом: если «красный» монстр всё ещё свирепствовал на просторах России, и с ним надо было бороться, откуда в таком случае они-то сами взялись, столь образованные и умные? Неужто уцелели, лишь, только по недосмотру и попустительству этого самого монстра? Наивность непростительная.

Но неужто деятели культуры повели себя так в столь решающий для всех нас период, ради «выживания», то есть, ради устройства своей личной жизни? Неужели они пренебрегли тем, что талант, - не право, а обязанность? Не хочется в это верить, хотя по всем приметам это именно так… Но это только усугубляет наше и без того трагическое положение…

Какую всё-таки злую шутку сыграло время с публикаторами материалов «Не услышать родных голосов…» и «Памяти белого офицера» - Олегом Михайловым и Виктором Лихоносовым, которые оказались более идейно «стойкими», чем даже сами руководители Белого движения, к примеру, А.И.Деникин. Ведь эта песня Н.Плевицкой, из которой взят заголовок, «Занесло тебя снегом, Россия…» тогда имела совсем иной, прямо противоположный смысл, тому, какой пытаются ему придать теперь:

Не добраться к родимым святыням,
Не услышать родных голосов…

Эта душераздирающая тоска людей первой волны эмиграции была направлена к России, где им и виделись «родимые святыни» и слышались «родные голоса». Наши же писатели, увлечённые литературой русского зарубежья, а в большей мере всё-таки политической эмиграцией, представляют нам ситуацию так, что это там, за рубежом, в эмиграции – наши «родимые святыни» и там «родные голоса». Там, и только там они могут быть и ни в коей мере не в России. Здесь, в России ничего кроме «тоталитаризма» и быть не может. Картина пережитого оказалась перевёрнутой… Но в таком случае хотели того авторы или нет, но они стали идеологами либеральной революции девяностых годов, задолго до нового крушения России (Советского Союза) уготовляя его… Явились идеологами неолиберальной деидеологизации. Надеюсь невольными, что не меняет сути дела, и не умаляет их ответственности. Конечно, пресловутой банальной «пятой колонной» их назвать нельзя. Но, может быть, и сами того не осознавая, они оказались с ней заодно. Ведь для них тоже свет истины, «родные голоса»» могли приходить только с Запада, только из зарубежа и ниоткуда более… Патриотические декларации и якобы приверженность «исторической России» при этом, как понятно, ничего не значат…

Следует сказать и об общем значении таких воззрений В.Лихоносова для края, в котором он почитается известным, ведущим писателем, хотя по его собственному признанию не пишет вот уже пятнадцать лет: «Как жаль, …что я так долго не писал, впустую потратив пятнадцать лет, чего-то ожидая в тоске. И ведь какое-то оправдание себе находил… А как это чудесно – заниматься литературой! Ах, какой же я был дурак…» («Дом Ростовых», №1(2), 2007). То есть получается литературная жизнь без… текстов. В общем русле изымания литературы из общественного сознания, когда тексты уже не важны, а писатели различаются по неким амплуа, приобретённым ещё в советские времена и о которых читатель уже давно не знает…

Как-то так складывается, что Кубань для наших московских патриотических писателей «перестроечного» периода, всегда была, эдаким полигоном патриотизма, что ли. То в Виталии Канашкине, вызывающе скандальном публицисте и абсолютно демагогическом критике был усмотрен «патриот» с его журналом «Кубань», который он, мягко говоря, увёл у писательской организации… Ему прощалось всё – и несусветная демагогия, и произвол в оценках, и наклеивание ярлыков, ради того специфического «патриотизма», плацдарм которого он олицетворял на юге России. Ведь он вздумал учить Россию «борьбе с сионизмом», публикуя «Спор о Сионе» Дугласа Рида и другие исследования широкой публике неизвестные и по существу не нужные. Таким образом, провокаторское по существу действо выдавалось за патриотизм, получая, к сожалению, поддержку московских литераторов… И мне пришлось более пятнадцати лет защищать земляков своих пока в одной из публикаций «Литературная Россия» не взмолилась в редакционном мнении: «Ну сколько можно «мочить» Виталия Канашкина? Наверное и двух томов не хватит, чтобы вместить все разгромные статьи Петра Ткаченко о Канашкине» (№27, 2003).

Потом в романе Виктора Лихоносова «Ненаписанные воспоминания. Наш маленький Париж», с его уничижительной для потомков казаков концепцией увидена вершина патриотизма… И было неважно, что кубанцы романа не принимают, ибо он лишь формально посвящён казачеству, не постигая этого общероссийского феномена. Складывается порой впечатление, что это всё является следствием некой, неизвестно кем моделируемой политики. Не осознаваемой её участниками, но с неизменным результатом, дабы «вакансия поэта» сохранялась, то есть, чтобы люди не занялись бы, наконец, своей истинной культурой, своей действительной историей, своей трагической судьбой…

Редактируемый Виктором Лихоносовым вот уже десять лет журнал «Родная Кубань» только подтверждает это печальное положение. Конечно, журналом в полном смысле слова это издание не является как по форме, так и содержанию. Фактом общественной жизни он так и не стал, по той простой причине, что он всецело зависит от «начальства», что без «начальства», в новых условиях писатель обойтись не смог. То есть, журнал издаётся администрацией края, распределяется молча по библиотекам, без всякого его обсуждения, будирования общественной мысли. При этом предполагается, что сам факт обращения к истории – это уже замечательно, в то время как «непредсказуемая» история является главным полем битвы за само наше сегодняшнее бытие, что мы и видим на страницах этого странного журнала. Иными словами, известный писатель поступает в данном случае точно так же, как ненавистные ему советские партократы и исповедники «красной идеи»: заранее «знает», что людям нужно и никаких возражений против этого быть не должно. Выросший в советское время, он является по существу советским писателем в его «традиционном» понимании.

Такое положение журнала «Родная Кубань» играет ведь зловещую роль для художественной и общественной мысли края, по существу перекрывая им все пути. Неслучайно наиболее талантливым писателям Кубани места на его страницах не находится…

Я испытываю странное, двойственное ощущение, сетуя на отсутствие литературно-художественного процесса. С одной стороны, печально, конечно, что действительной литературной жизни нет, что отдельные очаги её на общее положение дела в литературе не оказывают. Но с другой стороны, может быть, и хорошо что всё это по сути не попадает на глаза читателям, а тихо оседает в библиотеках мало кем тревожимое, до времени, когда его спишут в макулатуру. Значит ещё не пришло время для новых мыслей и новых надежд, а от старых слов, большею частью лживых, люди устали и отвечают на это равнодушием. Потому они большей частью пока и не читают. Видимо, так происходит сброс груза отживших идей и обветшалых слов. Жаль только, что цена этого освобождения слишком дорога. Ведь и в это время, как и всегда, рождаются и растут дети, новые люди входят в жизнь, с надеждой на то, что она будет прекрасна. И не находят духовных опор, а лишь чащобы лукавых идей, к реальной жизни отношения не имеющих и в которых так легко заблудиться…

Об образной, символической, мыслительной стороне жизни у нас как-то не принято думать. Видимо, это и есть самые трудно поправимые последствия позитивизма и материализма. Причём, даже теми, кому «должно многое понять, ибо и они служат культуре» (А.Блок). Но коль так, за нас будет думать кто-то и в каких интересах ещё неизвестно. Проявляется это, казалось бы, в сущих мелочах.

С удивлением вижу на трамвайном билете изображение, в качестве символа города Краснодара, памятника Авроре у кинотеатра «Аврора» давней советской поры. Не так давно, помнится, на билетах было другое изображение – возвращённый и официально утверждённый герб Кубани. Что же произошло, отразившееся в этой смене символов? Не можем же мы полагать, что это случайная смена «картинок»… Ведь, казалось, что более логичным было бы изображение на билетах восстановленного памятника Екатерине Великой, являющейся символом русской государственности, а на юге в особенности.

Надо полагать, что за сменой этих символов и игнорированием действительного символа Краснодара – памятника Екатерине Великой стоит очень многое и очень значимое. Ведь как исторический герб Кубани, так и памятник Екатерине Великой символизируют традиционный тип мышления. Памятник же Авроре символизирует так называемый, прометеев тип человека, революционных представлений, нисколько не сомневающегося в праве перекраивать мир по своему усмотрению… Надеюсь, читателям понятна разница этих символов и значимость их смены. По сути, в такой смене символов предпринята попытка смены самой атмосферы жизни, её идеалов и её целеустремлений…

Естественно, что люди, едущие в трамвае, и не должны в массе своей об этом думать. Они уже обрабатываются этой символикой на подсознательном уровне. Но об этом обязаны думать те, кому «должно многое понять». Или в нашем обществе таких людей уже не осталось?..

В заключение я приложил бы к своим размышлениям чудовищную по своему смыслу картинку, - случай, действительно происшедший с одним из кубанских писателей, - которую можно было бы опубликовать под рубрикой «Писатель в народе». Я посчитал бы этот случай забавным и курьёзным, если бы в нём не открывалась степень разрушенности литературы, глубина нашего культурного и нравственного падения, с каким-то уже запредельным, остапобендеровским привкусом.

Итак, один пожилой, известный на Кубани писатель, провожал на автостанции в станицу свою подругу. Зашли в автобус, заняли место, а потом вышли, видимо, покурить. Когда вернулись в автобус, оказалось, что на этом месте сидит молодой человек..

- Вы почему здесь сидите? – строго спросил писатель.

- Как почему? Свободное место было вот и сижу.

- Пересядьте на другое место! – уже более грозно, переходя на крик, потребовал писатель.

- С какой стати? Вон есть свободные места и занимайте их.

И тогда писатель, не находя более никаких аргументов против этого представителя «потерянной» и, конечно же, «хамской» молодёжи, прямо-таки завизжал:

- Да вы знаете, кто я такой?

Парень, как видно, мало что читавший в своей жизни вообще, и уж тем более, не читавший этого писателя, уже с некоторым интересом спросил:

- А кто вы такой?

- Я такой-то! – прокричал писатель, видимо, в надежде на то, что его имя произведёт поразительное впечатление. Но ничего подобного не произошло, и парень, видимо, и в самом деле не понимающий чего к нему пристали, сказал:

- Дед, ты чего ко мне привязался? Отстань, а то в лоб дам…

Люди в автобусе недоуменно переглянулись, наблюдая за скандальным дедом, не ведая о том, что это – писатель в народе…

У Василия Васильевича Розанова в «Опавших листьях» есть поразительная мысль о судьбе его брата Николая, уехавшего из дому и не дававшего о себе знать: «Он оценил глазом, образованием и опытом взрослого человека, что тут всё мертво, хотя и шевелится и дышит. И воскресить ничего нельзя, а можно только утонуть возле этого, в связи с этим, распутывая это…»

И одному Богу известно, сколько душ так и не прозревших, так и не узнавших о своём существовании в наше время утонуло в таком «осмыслении» родной истории, утонуло в «этом», «в связи с этим», «возле этого»…

1
+1

Контакты

Яндекс.Метрика