Пресвятая Троица

Альманах «Соленая Подкова»

Невыдуманный рассказ

Так, видимо, извечно устроена жизнь человеческая, что смысл и значение свершаемого, происходящих событий открывается нам не сразу, а лишь со временем, запоздало, по прошествии порой многих лет, когда что-либо поправить или изменить в них уже невозможно… Но это не значит, что такая запоздалая правда уже никому не нужна. Она остается все такой же не тускнеющей и необходимой.

Странно и даже как-то обидно, что все так устроено неповторимо и непоправимо. Но вместе с тем это, по всей видимости, и спасительно, дабы никто, зная значение происходящего, не дерзнул по своему произволу вмешиваться в него, нарушая естественный порядок жизни и тем самым, приумножая зло меж людьми. Видимо, так и есть. Скрывали же предки наши смысл святого Писания, спасая его, за трудностью его истолкования. Так что не только знание, но и неведенье, как это ни странно, порой бывает во благо. Ведь все в этом мире происходит не по нашему хотению и велению, а по некоему высшему промыслу, нам неведомому и в земной жизни непостижимому…

Это подтверждается множеством фактов. Один из них и обнажился мне со всей определенностью и ясностью в родной станице. И связан он с историей станичного Троицкого храма - его разрушением и воссозданием, в котором и мне довелось быть крещенным во младенчестве. И не только храма, а его святыней - главной иконой иконостаса Пресвятой Троицы, - которая, как оказалось, со временем выяснилось, имеет свое таинственное бытие.

Пред силой таких фактов не хочется ничего сочинять и придумывать. Может быть, теперь для изверившейся и охладевшей души и расстроившегося разума заметить потаенную закономерность реальной жизни, гораздо драгоценнее какой бы то ни было, самой изощренной выдумки…

В трудные годы воинственного атеизма Троицкий храм в станице Старонижестеблиевской все-таки устоял и не был разрушен. Да, вокруг него бесновались в ночных факельных шествиях с толку сбитые, обезумевшие молодые люди, но храм все-таки не тронули. Церковь оставалась действующей до конца шестидесятых годов миновавшего века. Закрывали храм уже в годы хрущевской «оттепели», которая вопреки своему названию была атеистической, то есть антинародной. Так что точнее было бы называть ее, несмотря на расхожее мнение, похолоданьем.

Находилась же церковь рядом со школой, отделенная от нее лишь редким, потемневшим от времени шатким штакетником, как и водилось испокон веку в России, ибо как известно, подлинного образования без веры не бывает.

Закрывали храм уже на моей памяти, когда я учился, кажется, в четвертом классе. Странность этого действа состояла в том, что идея закрытия церкви, дабы вера, как опиум, не отравляла юные, непорочные души школьников, исходила не только от неведомых нам чиновников, но и от самих учителей. Особенно неистовствовал в этом странном стремлении учитель по фамилии Воловиков. Я и до сих пор помню его - сухого, костлявого, с длинной шеей и огромным кадыком. С горящими в своем неистовстве глазами из под толстых очков. С огромной, неряшливой копной пепельных волос, почему-то всегда торчащих дыбом. Все его существо было томимо и снедаемо каким-то неясным неземным огнем. Был он из тех революционеров-переустроителей всего и вся, которые давно завелись в России, считая свое атеистическое неистовство признаком учености и образованности, хотя оно было источником и причиной лишь несчастий для людей. Казалось, что ко времени моего детства они должны были уже перевестись окончательно, но поди ж ты, опять выплывали из небытия, как только складывалась благоприятная для них ситуация революционного радикализма. Но таким он видится мне теперь из того немыслимого далека, а тогда мы, мальчишки, называли его просто индюком. Мы не понимали смысла происходящего, но то, что свершается нечто нехорошее, недоброе, чего не должно быть меж людьми, чувствовали безошибочно.

Помню, как этот учитель Воловиков, охваченный своей идеей до невменяемости, нервно размахивал руками, доказывая каким-то высоким комиссиям невозможность, немыслимость и недопустимость существования церкви рядом со школой. И добился-таки своего - Троицкий храм, единственный на многотысячную станицу, был закрыт и, видимо, передан школе, так как в нем устроили спортзал, а в его приделах - плотницкие мастерские для обучения нас труду. Позже там недолгое время был кинотеатр со странным названием «Темп». Потом храм и вовсе забросили, и он долго стоял немым укором без крестов, с провалившимся от пожара куполом.

Не сомневаюсь и теперь в том, что двигали учителем-атеистом добрые намерения, как можно лучше обустроить школьников, что не было в его странном снедающем его стремлении, преднамеренного злого умысла. Но теперь, по прошествии многих лет, стало ясно, что эти намерения, вопреки его логике, почему-то не пошли школьникам впрок, что из них вышло нечто прямо противоположное тому, что задумывалось.

Давно уже нет в живых того учителя Воловикова. Давно он покоится на станичном кладбище под красной звездой. Я же только потому и вспоминаю его, чтобы сказать о том, что мне открылось: как все-таки люди нерасторжимо связаны между собой, как они зависимы друг от друга, составляя единое народное тело, причем, не только ныне живущие, но и те, кто жил когда-то. Как их дела и поступки перекликаются и аукаются во времени, когда вроде бы уже все прошло, все миновало и стихло, и началась вроде бы совсем другая жизнь. И как эта зависимость людей друг от друга неочевидна и хрупка…

Этот учитель, как теперь мне видится, был типичным представителем своего радикального времени, когда передовым почитался разнузданный эгоизм, якобы ведущий к прогрессу и убивающий душу человеческую, а не сосредоточенное смирение, при котором душа не угасает, а раскрывается своими тайнами и человек совершает свое предназначение, которое состоит в собственном самопознании и ни в чем ином. Конечно и смирение превратно понятое, может погасить человеческую душу. Но кто теперь соизмерит и соизмеримы ли вообще человеческие жертвы, проистекавшие от эгоизма и от смирения… К сожалению, это соотношение и до сих пор остается неочевидным.

Удивительно, что для разрушения храма, сдирания фресок со стен привлекались и школьники-старшеклассники. Делалось это в счет уроков труда. Но, видимо, сама необычность и странность предложенного им дела пробудила в них такой разрушительный энтузиазм, проникла в такие запретные уголки сознания, что они уже по своей инициативе стали раскапывать и находящиеся у церкви могилы священников. Помню, как лихорадочно они раскапывали одну из могил, выбрасывая из нее уже пожелтевшие человеческие кости, надеясь найти там золотой крест или другие ценности. Это безобразие прекратил замечательный учитель и завуч школы Григорий Кузьмич Глущенко, приструнивший и пристыдивший разбушевавшихся школьников и заставивший восстановить могилу в прежнем виде.

Видимо, учителя, по неверию своему ратовавшие за закрытие храма и привлекавшие для этого школьников, не ведали о том, что тем самым они калечат их души, может быть, навсегда, делают их несчастными… Причем, трагичность при этом их воспитанников состояла в том, что они потом, при всем желании, уже не могли доискаться причин своих несчастий, обнаружить то, откуда они ниспали…

Во всяком случае, через многие годы, когда именно эти школьники, участвовавшие в разрушении храма, выбились в руководители станичного хозяйства, они с таким же легкомыслием и бездумностью разрушили и колхоз - крупное, богатое, рентабельное хозяйство, на котором держалась вся станичная жизнь. Не из преднамеренности, конечно, или злого умысла, а по духовной слепоте и неведенью своему. Или из мелких соображений собственной выгоды, которая оказалась, в конце концов, призрачной. Они просто не смогли различить, не сумели распознать значение и коварство наступающего времени. У них просто не хватило для этого душевных и интеллектуальных сил. И когда в станицу явились разорители хозяйства, прилично и внушительно называемые «инвесторами», они не только не оказали им никакого сопротивления, но тут же подобострастно, по-лакейски побежали им в услужение. Но «инвесторам» этим они нужны были только до тех пор, пока те не переоформили на себя хозяйство, а потом выбросили их всех из хозяйства, да и из станичной жизни за ненадобностью… Это было уже спустя многие годы после разрушения церкви, но теперь эти факты разного времени видятся именно в такой взаимосвязи: те, кто участвовал в разрушении храма, разрушили и колхоз, а вместе с тем и такими трудами наладившуюся уже было станичную жизнь…

Для меня и до сих пор остается неразрешимой загадкой то, почему старшее поколение, родившееся в смутные годы гражданской войны, пережившее такие страшные лишения - расказачивание, высылку в края отдаленные, пережившее невыносимый голод, а потом и великую войну, жившее так скудно и бедно, создавшее это хозяйство неимоверными усилиями, оказалось таким стойким, в сравнении с поколением моих ровесников, вроде бы образованным, благополучным, лишений уже не знавшем… Почему так легко, просто и бездумно оно пустило в распыл, за понюх табаку все то, что стяжалось долгими годами, страшными усилиями и страданиями поколением родителей… Почему оно оказалось столь незащищенным от внешних влияний, почему в нем не сработали некие извечные защитные инстинкты, почему оно действовало даже вопреки собственной выгоде, о которой крепко помнят люди сельские. Ведь, в конце концов, от разорения хозяйства зло пострадало и оно. Может быть, действительно лишения и страдания выпадают человеку по несовершенству его для вразумления и без них он чего-то недопонимает в этой жизни и лишается чего-то крайне для него необходимого…

Восстанавливали же храм уже другие люди. В станице уже позже, в наши дни, появился священник, который и организовал воссоздание церкви. Ныне Троицкий храм снова действующий. Справедливость вроде бы восторжествовала. Только нынешнее восстановление церкви все же остается по-прежнему омраченным ее давним разрушением. Видно, такие факты бесследно не проходят, оставляя свои невидимые следы навсегда и там, где мы их не предполагаем и меньше всего ожидаем.

Примечательно, что Троицкий храм станицы - более поздний, возведенный в начале миновавшего века к трехсотлетию Дома Романовых. Первоначальным же храмом была деревянная церковь Ивана Воина, находившаяся в центре станицы. А стало быть и престольным станичным праздником был день Ивана Воина. Эта церковь была разобрана в феврале-марте 1943 года и не по атеистическим соображениям. Когда немцев гнали с Кубани, срочно потребовался строительный материал через реку Протоку, который отыскать в степном краю было непросто. И тогда были разобраны деревянные церкви. Так неожиданно станичная церковь Ивана Воина оправдала свое имя. Троицкий же храм оказался единственным в станице, находившийся на ее северной окраине…

Когда Троицкий храм закрыли, все иконы, находящиеся в нем, о чем я узнал позже, разобрали сердобольные станичники на сохранение, до лучших времен; как думалось тогда, на малое время, на которое приходит в этот мир антихрист. Некоторые из икон и до сих пор хранятся по хатам. И я не стал бы устанавливать историю их сохранения, если бы однажды не увидел у одного своего станичника центральную икону иконостаса - Пресвятую Троицу. Это была большая икона в хорошей сохранности, писанная на доске. На ней изображен Отец-Бог, рядом с ним -Иисус Христос и - витающий над ними Святой Дух.

По всем приметам и происходившим событиям выходило так, что икона эта не должна была сохраниться и остаться в станице. И, тем не менее, она сохранилась и осталась. Более того, ее сохранение сопровождалось таинственными, разумом непостижимыми событиями, которые люди по неведенью и неверию своему не всегда с ней соотносили.

После закрытия храма все иконы находились в доме у старосты церковного, ктитора Макарца Даниила Петровича. Затем по решению сельского Совета иконы Троицкого храма передавались в соседнюю станицу Красноармейскую (Полтавскую) в действующий еще там храм. Перевезти же туда святыни доверялось и поручалось старейшему жителю станицы, отличавшемуся честностью и пользовавшемся уважением станичников Антону Романовичу Горбенко (1890-1979). Как заверил меня его сын Иосиф Антонович, отец исполнил это поручение со всей аккуратностью, так же, как и все делал в своей жизни.

И все-таки не все иконы почему-то были вывезены из станицы. Во всяком случае, как я теперь знал, осталась главная икона храма - Пресвятая Троица. По рассказам очевидцев угадывались следы и других икон, но которых, по всей видимости, в станице уже не было.

Мой знакомый станичник, давно собирающий реликвии, у которого и хранились теперь Пресвятая Троица и который, кстати, способствовал в свое время тому, что многие иконы храма были вывезены собирателями из станицы, то есть способствовал их безвозвратной утрате, рассказал мне историю приобретения этой иконы.

Иконы он увидел случайно у молодого станичника, голубятника Ивана Тетенко, которому доставляло удовольствие показывать кому-либо свое голубиное хозяйство. Но каково было удивление моего знакомого, когда он увидел, что перегородки на голубятне сделаны не из досок, а из больших деревянных икон. Он стал просить эти иконы у Ивана, обещая сделать такие же, а то еще и лучше перегородки из досок. Но тот упирался, искренне не понимая ценности икон. Тогда мой знакомый, видя такое упрямство голубятника, спросил его:

- Ну хорошо, что ты хочешь вот за эту икону? - и указал на Пресвятую Троицу.

А приехал он к Ивану осматривать голубятню на мотоцикле. И Иван не задумываясь сказал, полагая, что теперь он уж точно отстанет от него со своей странной просьбой:

- Вот давай мотоцикл и забирай икону.

Мой знакомый тут же согласился, но только попросил Ивана помочь довезти икону домой, так как остался теперь без мотоцикла.

Иван действительно помог ему на машине довезти икону, при этом не скрывая радости от такого нежданного приобретения мотоцикла, от такого, как ему казалось, неравноценного и выгодного для него обмена. И не только не скрывая радости, но шутливой бравады, что, мол, провел-таки простака, которому нужна зачем-то какая-то старая икона…

Как выяснилось, иконы оказались у Ивана случайно. Они принадлежали его бабушке Оляне Васильевне Косогор. Но когда бабушки не стало, они остались без присмотра.

Остальные иконы, находившиеся у Ивана Тетенко, моему знакомому приобрести не удалось. И главным образом потому, что он был поражен и потрясен событием, происшедшим по сути сразу после совершенного ими обмена.

Я с детства знал этого Ивана, поскольку они жили на нашей улице, по сути по соседству. Был он, конечно, неразвит, а в последнее время и попивал. И вот однажды, проезжая по мосту через ерик, он не справился с управлением и, свалившись вместе с машиной в речку, утонул.

Мой знакомый станичник, хранивший теперь Пресвятую Троицу, увидел прямую связь между тем, как Иван относился к иконам, тем, что он сбывал их и такой нежданной и, казалось, совершенно беспричинной его гибелью. Этим он был настолько поражен, что не стал выяснять далее участь других икон.

Но как я потом выяснил, оставшиеся иконы забрала мать Ивана Клавдия Максимовна, жившая с нами по соседству, и перевезла их в свою хату на нашу улицу Хлеборобную. Об этом, конечно, никто не знал. Да и сам я столько раз проходивший мимо ее хаты, мимо ее двора не подозревал о том, что именно здесь находятся некоторые иконы нашего храма. Выяснилось это позже и в связи с последующими странными и тоже трагическими событиями.

Клавдия Максимовна не была женщиной не только набожной, но и верующей. В иконах, по всей видимости, она видела только товар, который можно было при случае выгодно сбыть. И, наверное, предпринимала какие-то шаги для этого. В трудные девяностые годы, когда жизнь в станице стремительно ухудшалась, приходя в упадок, когда людям многие месяцы не выплачивали зарплату, она поторговывала самогонкой. Сама была не прочь выпить. Естественно, в ее потаенный шинок потянулись люди нестойкие, выбитые из жизни непонятными им и безвыходными обстоятельствами, коим было уже все равно, искавшие успокоения и забвения уже только в водке.

Странно, что в трудное время, когда люди проникаются сочувствием друг к другу, она избрала именно такой способ выживания - за счет разорения других, в результате чего все валилось и дряхлело, приходило в упадок, спивалось и нищало. Выветривался, пропадал и рассеивался сам дух человеческий. Радость жизни, только однажды нам даруемой, становилась бременем, тягостной, непосильной ношей, от которой хотелось поскорее избавиться…

Это шинкарство, как и следовало ожидать, закончилось для нее трагически. В кухне, где она находилась в ту памятную ночь, случился пожар, от которого она сгорела, погибла. Говорили, что пожар произошел якобы от того, что, выбирая золу из печки, она по неосторожности обронила на пол раскаленные угли. Почему она выбирала эту самую золу глубокой ночью, осталось неясным. Но наиболее проницательные станичники были уверены в том, что смерть ее оказалась неслучайной, а, может быть, даже и насильственной. Слишком многое тут было нелогичным и странным. Словом, пришли к выводу, что в этой трагедии виновата водка. И никто, конечно, не соотнес ее такую неожиданную и нелепую гибель с иконами, с тем, что они находились у нее.

Но как все-таки прихотлива и непредсказуема наша жизнь… Одна из ровесниц Клавдии Максимовны потом рассказывала мне, что когда хоронили их общую знакомую Марию Лях, которая, как говорили, попивала и до срока ушла в могилу, Клавдия Максимовна произнесла фразу в осуждение покойной, всем запомнившуюся: «Ни попа, ни кадыла, шо душа заробыла…» Знала бы она, - говорила мне ее ровесница, - что ожидает ее в ближайшее время. Она ведь до такой степени обгорела, что гроб пришлось закрыть, ибо от нее уже ничего не осталось…»

Две иконы иконостаса все-таки вернулись в церковь. Куда же девались остальные, неведомо. Правда, было известно, что интерес к иконам Троицкого храма проявлял в то время известный станичник, руководитель агрофирмы «Россия», находящейся в станице Мышастовской, Борис Григорьевич Фоменко, тот самый, который помпезно принимал в своей станице и Алексия П, и бывшего президента Ельцына… Некоторые иконы и перешли к нему. Во всяком случае, как мне удалось установить, - икона Михаила Архангела.

Его интерес к иконам был совсем другого рода, чем у предшествующих их держателей. В какой-то мере он, видимо, был продиктован модой на старину, популярной в образованной среде в те годы. Но главное состояло в том, что он ясно осознавал ценность святынь. К тому же это были иконы храма его родной станицы. Вполне возможно он и приобретал их действительно для сохранения, видя то, что им не находится места среди людей…

Борис Григорьевич был, безусловно, личностью примечательной, пользовался уважением земляков-станичников, многое для них делал, что было в его силах. И вообще был перспективным молодым руководителем, которому прочили большое будущее. Даже поговаривали о его переходе на высокую должность в Москву.

Ничто не предвещало трагедии, и все-таки она произошла. Как говорится, в расцвете сил в пятидесятилетнем возрасте, совершенно неожиданно, нежданно-негаданно Борис Григорьевич скончался…

Трагедия эта, потрясшая станичников, оказалась, по мнению многих людей, темной и загадочной, каковой она в действительности и была. Склонялись к тому, что его просто отравили недоброжелатели и конкуренты по карьере. И, конечно же, его неожиданную гибель никто не соотносил с его увлечением иконами. Да ведь это было и остается таким неочевидным…

Если бы я не увидел теперь Пресвятую Троицу целой и невредимой, череда этих несчастий, происходивших в разное время, не показалась бы мне взаимосвязанной, не показалась бы единой, в основе которой, была одна первопричина. Кажется, что Пресвятая Троица и подсказала мне эту взаимосвязь. Просто тогда, когда эти трагические события происходили, невозможно было при всем желании распознать их смысла. И должно было пройти немалое время, чтобы, наконец, открылось их истинное значение.

И вот, несмотря ни на что, и казалось бы, вопреки всему, в станице осталась-таки главная икона храма Пресвятая Троица. Но находится она все же не в храме, а у частного владельца. Ведь казалось бы, коль храм восстановлен, и мы возвращаемся к вере, нет уже никаких препятствий для ее возвращения на свое исконное место. Однако, этого пока не происходит, справедливость все-таки окончательно не устанавливается. И, как думается, потому, что нет еще полной уверенности в том, что храм для ее сохранности является самым надежным местом… Ведь само по себе восстановление храма далеко не всегда еще знаменует собой и возвращение к вере… Эта простая истина, ясная для людей верующих, по всем приметам остается большинством из нас все еще не постигнутой, что, конечно, препятствует возвращению людей в лоно своей исконной веры, при которой только и возможно развитие человека и его спасение.

Мой знакомый станичник, у которого теперь и находится Пресвятая Троица, и которую он не передает в храм, - человек набожный, но той подчеркнутой и аккуратной набожностью, которая всегда приводит меня в смущение. Такую старательную набожность обыкновенно проявляют люди не по внутренней потребности, а руководствуясь ситуацией в обществе - что на данный момент в чести, в то они и впадают…

Вместе с тем эта старательная и прилежная набожность каким-то образом уживалась у него с увлечением то ли гипнозом, то ли взыванием к силам потусторонним, куда смертным заглядывать заказано без урона для их веры и духовного здоровья. Это был по сути все еще продолжающийся бунт против Бога, и против духовной природы человека, который, как мы теперь знаем, может быть не только в форме атеистического отрицания Всевышнего, но и в форме поклонения ему без веры. Но открытый атеистический бунт против Бога более понятен и менее губителен для человека. Но бунт скрытый, без веры, прикрытый формальным соблюдением обрядов, гораздо трагичнее сказывается на духовном состоянии личности и общества… Так перекрываются даже те, уже еле приметные пути возвращения к вере, которые у нас остались после трагического безбожного миновавшего века…

Как мне показалось, он вполне осознает, что икона Пресвятая Троица является всеобщим достоянием, хранительницей и заступницей всех жителей станицы, но тем не менее вопреки его, вроде бы убеждениям и вере, икону в храм не передает, от ее опасного хранения вне храма не освобождается.

Убережется ли теперь эта святыня в наше время вроде бы возвращения к вере, как убереглась она в злые времена воинственного атеизма, неведомо. В этом есть большие сомнения, ибо, как известно, диавол дважды в одном и том же обличье не приходит, а значит, ей могут грозить и иные, чем ранее опасности…

Я хотел, было, сфотографировать икону. И уже договорился об этом со своим станичником, у которого она находится. Но мои намерения неожиданно расстроились. Мой знакомый, не передавший икону в храм, тем не менее, почему-то обратился за благословением на ее фотографирование к батюшке, хотя для этого благословения и не требовалось. В этом тоже сказалась та его подчеркнутая и аккуратная набожность, которая меня смущает. Казалось, что люди церковные должны были бы всячески способствовать тому, чтобы икону эту видели как можно больше станичников, ибо церкви не пристало отделяться от мира, ведь еще Иосиф Волоцкий более пятисот лет назад писал о том, что «удобнейши есть солнцу угаснути, нежели церкви без вести быти». Но вопреки этому батюшка почему-то фотографирование не благословил, а мой набожный знакомый, естественно, не посмел, ни такого запрета нарушить, ни узнать его причины… Но это уже другая история, хотя она и имеет прямое отношение к тому, почему прежние иконы в храме так и не собрались, почему вроде бы воссозданный храм так и остается пока до конца не восстановленным…

Но какой непостижимой, какой таинственной силой эта икона все-таки убереглась от злых сил и сохранилась во времени? Не просто же в результате какого-то стечения обстоятельств или случайностей. Слишком последовательно и стойко она уберегалась в течение более чем сорока лет, что уже не дает возможности и права посчитать это чьей-то прихотью, хитростью или счастливым стечением обстоятельств. Она убереглась той таинственной силой, неизбывной и неубывающей, которую она сама собой являет и которая явна лишь людям действительно верующим. Она сама себя оберегает и защищает, помимо наших тщетных усилий и вроде бы возвышенных и благородных намерений.

Эта икона видела меня младенцем при крещении более полувека назад. Видит и теперь уже постаревшим и седым, поскитавшимся по свету, все так же узнавая меня… Может быть, посмотрит на меня и в мой последний прощальный час. И жизни скольких людей она незримо и смиренно сопроводила на их кратком земном пути. И в том, что вопреки всему, она все-таки осталась в станице, негласно находясь среди людей, и есть ее непостижимая тайна.

Как тут усомниться в том, что пока она будет находиться в станице, пока будет незримо следить за каждым ее жителем, вне зависимости от того, знает и осознает он это или нет, не распадется, не придет в окончательный упадок здесь жизнь человеческая, а продолжится по своим извечным, ничем не устранимым законам, в общем человеческом движении, цель которого не дано знать никому, в котором каждому из нас однажды выпадает кратковременное и быстротечное земное время.

0

Контакты

Яндекс.Метрика