Яток

Альманах «Соленая Подкова»

Когда Коля Гавриленко окончательно все понял, ему стало плохо. Даже противно от самого себя. Не обидно, а именно противно. Хотелось забыть все, что с ним произошло, куда-нибудь спрятаться, куда-нибудь уехать, деться куда-нибудь, как-то выскочить из самого себя. Он ясно чувствовал себя обманутым и униженным. И злился теперь потому, что все, с ним случившееся, произошло и по его собственной воле и вине.

Он не мог уже говорить ни с кем иначе, кроме как с еле скрываемым, еле удерживаемым раздражением. Хотелось всякому сказать что-то резкое, что, как он полагал, и было тем основным, тем главным, что всеми умалчивалось и не замечалось. Это беспричинное беспокойство и раздражение, эта злость поднималась в душе, видимо, потому, что и всякий, так же, как и он, но каждый по-своему, тоже оказались обманутыми и униженными. А, может быть, эта злость происходила от того, что каждый, с кем ему теперь доводилось говорить, был свидетелем его положения - его униженности, не прозорливости, да и что там говорить, глупости. Конечно, не все зависело от него. Каким-то потаенным краешком души он чувствовал, знал, что происходит нечто ему неведомое, во многом непонятное, чего он не может вместить в себя; видел, что творится что-то нехорошее, непотребное, и все же так легко и просто поддался на соблазн, словно только и ждал такого случая, чтобы оказаться обманутым… Да и как было не поддаться на соблазн, если настоящей работы уже давно не было. После того, как колхоз стал называться АО, зарплаты по сути не платили, технику, какая еще оставалась в хозяйстве, приватизировали, то есть растащили, кто успел, конечно; урожай, какой все-таки с горем пополам выращивали, не принадлежал людям уже на корню… И Коля с тоской вспоминал те времена, когда он, механизатор за удачный урожайный сезон мог заработать на машину. Тогда они с женой Галкой и хату поставили шлакоблочную под шифером, и детей вырастили. Сын теперь служил в армии, а дочь пробивалась чем-то в Краснодаре.

И вот работы почему-то и как-то вдруг не стало. По телевизору и по радио говорили о том, что так надо для его же, Коли Гавриленко пользы и интереса, чтобы еще лучше устроить эту жизнь. Он конечно чуял, что за этим кроется какое-то немыслимое шулерство, но окончательно поверить в него просто не мог. Ведь одно дело, когда встречаешь шулерство на уровне, так сказать, бытовом и совсем иное, когда это свершается, грозным именем власти, от которой каждый из нас, как ни крути, зависит. Нет, понять это окончательно, поверить в это он все-таки не мог…

К тому же в тихую станичную жизнь занеслось откуда-то неприятное, нервное возбуждение. Было такое чувство, что вот-вот случится что-то ужасное, что все куда-то в миг провалится и ничего больше не будет. Надо было что-то делать, иначе можно было не успеть. Куда и почему не успеть, он ясно не представлял, но все толкало его к какому-то срочному и немедленному действию.

Теперь он жил с не утихающей в душе тревогой. Стал неожиданно просыпаться по ночам, долго лежал с открытыми глазами и трудно забывался уже под самое утро. Но ничего вразумительного придумать не мог. Была какая-то странная, ранее не известная ему пустота и бессмыслица.

Они пока не бедствовали. Огород в тридцать соток, кой какое хозяйство - худо-бедно прожить было можно. Много ли им вдвоем с Галкой надо. Еще и детей поддержат. Но копаться только на своем огороде, жить отшельником, он тоже не считал правильным. От этого было почему-то перед людьми совестно. И не потому, что его так воспитали, и он привык работать в коллективе, но потому, что понимал: несерьезно все это, какое-то рукоделие, к общему строю и высшему смыслу жизни отношения не имеющее. И от этого неопределенного положения, в которое попал нежданно-негаданно, он чувствовал себя униженным, придавленным и ничтожным.

У него в хате, в большой комнате, в зале, на ковре висели, приколотые булавками, широкие красные ленты с надписями белой гуашью: «Передовику», «Ударнику». В углу за шифоньером давно уже стоял плотно сбитый, пропыленный сноп риса. Это ему когда-то вручали на уборке за ударный труд. Теперь он смотрел на эти бедные реликвии с каким-то недоумением. Вроде бы обычные тряпицы, размалеванные наспех клубным художником, но сколько было связано с ними неподдельного восторга, радости, гордости… И, как он ни собирал свои мысли, не мог объяснить себе: почему и куда все это делось…

Как-то не вытерпев, он сдернул ленты с ковра, смял их и спрятал в шкаф, чтобы не мозолили глаза, а наградной рисовый сноп вынес во двор и бросил курам. Куры бросились потрошить рисовые метелки, а Коля припомнил тот радостный момент, когда ему прямо в поле вручали этот памятный сноп. Особого-то и торжества вроде не было. Приехал профорг, еще кто-то из правления, да корреспондент районной газеты - писатель Ивеншев. Вспышек фотокамер и аплодисментов не было. Но, разве он мог теперь сказать, что тогда было там какое-то лукавство или неискренность, если он потный и пропыленный, с выгоревшими на солнце медными бровями и загоревший до черноты, смущенный вниманием к себе, стоял у комбайна на колючей стерне и чуял, как поднималась в груди, обжигая все внутри, подходя к горлу, удушливая радость. И теперь словно вновь услышал слова профорга: «Пусть этот сноп напоминает тебе…». Что угодно мог предвидеть со временем Коля, но только не это, не то, что когда-нибудь выбросит этот сноп как что-то ненужное. В душе была растерянность от того, что он не мог объяснить себе почему, то, что когда-то столь много для него значило, что было исполнено такого высокого смысла, вдруг оказалось ненужным и лишним…

Он постоял еще минуту, глядя на то, как куры весело потрошат его наградной сноп, с какой-то безнадежностью махнул рукой, и пошел прочь.

Надо было действительно что-то делать. Изводить себя и далее злостью и переживаниями он уже не мог. Действовать он решил в одиночку, надеясь на то, что ему каким-то образом удастся проскочить, увернуться от невнятной, надвигающейся беды, отдававшейся в душе саднящей, неутихающей болью. Ну что стоит Творцу не заметить среди множества других, его неприметную малую жизнь… Разве он не был трудолюбив, разве он не был, как говорили про него, дурный до роботэ… Разве он не был неприхотлив, разве он когда донимал Его своими просьбами?..

Все началось с того, что, как-то побывав в соседней станице Ивановской, он увидел там нечто, поразившее его воображение. Даже с досадой на самого себя подумал: ну вот, пока он сомневается и переживает, люди, оказывается, действуют, реагируют, так сказать, на вызовы времени. В станице Ивановской какой-то сообразительный умелец установил у своего дома лавку. Даже не лавку, а ларек, киоск для торговли всякой всячиной - мороженым, жевачкой и, конечно сникерсами. Причем, установил свой ларек не на улице, а у себя во дворе, окошком, выходящим на улицу. То есть никакой тебе аренды, никакой платы на установку. Человек соорудил лавку в своем дворе. Имеет право - хочет, строит ларек, хочет карусель устанавливает… Но что особенно поразило Колю так это то, что от хаты до улицы предприимчивый хозяин проложил рельсы. Видно, ранее работал на железной дороге. Ларек свой поставил на колеса от дрезины и выдвигал его по рельсам из глубины двора по необходимости. Захотел поторговать, выдвигаешь свой ларек, закончил дело, задвигаешь его во двор. Коля был поражен настолько, что проторчал у хаты этого умельца довольно долго пока-таки дождался, когда хозяин стал выкатывать свое чудо к улице. Пестрая, красивая коробка недовольно заурчала на рельсах своей пустой утробой, словно какой-то неведомый зверь…

Сама эта идея, эта мудреная механика так поразила Колю, настолько захватила его, что он забыл, просто выпустил из виду поинтересоваться главным: а как собственно идет торговля, где этот умелец берет товар, есть ли на него спрос, окупаются ли его хлопоты и стоит ли вообще овчинка выделки… Он уже видел такой же ларек у своей хаты. Рельсы, конечно исключены. Галка ни за что не согласится прокладывать эти железяки по палисаднику, где она сажает цветы. Ну, рельсы, - думал Коля, - это уже действительно роскошь, шик какой-то. Тут хотя бы без рельс… Словом, увидев это чудо предпринимательства и изобретательности, а главное, удостоверившись в том, что люди не прозябают, как он, в своих переживаниях, не киснут, а действуют, Коля прямо-таки заболел этим ларьком. Он уже представлял, как будет возить товар на своем стареньком москвиче, а Галка будет торговать: детям - мороженное, женщинам - всякую мелочь по хозяйству, мужикам - сигареты. Пойдет дело, - убеждал себя Коля. - Главное, действовать. В радостном нетерпении возвращался он в станицу. Он уже представлял, как обрадуется Галка. Она ведь всегда его понимала. Известное дело - жинка, як торба, шо накладэш, тэ и несэ…

Но Галка, вопреки ожиданию, отнеслась к его затее довольно сдержанно и даже равнодушно. Видимо, она сразу смекнула, что дело это тухлое, безнадежное. Но возражать особо не стала, так как своим женским чутьем понимала и другое: пусть займется чем угодно, пусть хоть на ушах ходит, лишь бы не терзался, иначе не дай бог свихнется, запьет.

В хозяйстве нашлись и рейки для каркаса, и фанерные листы. И Коля с каким-то даже злым энтузиазмом принялся за дело. Сколотил коробку, окошко сделал не маленькое, а во всю ширину ларька. Получилась прямо-таки витрина, которая закрывалась на ночь лядой и замыкалась на замок.

Покрасил Коля свой ларек, как и мечтал, в голубой цвет. А по бокам - внизу под витриной, нарисовал большие цветы, - такие, каких не бывает на свете, не то тюльпаны, не то большие красные ромашки. Это - для красоты и привлекательности.

Пока Коля работал и попутно размышлял о предпринятом деле, о дальнейшей жизни, ему припомнилось старинное название такого ларька. Он даже удивился тому, что это ему вспомнилось, даже возгордился этим. А называлась раньше такая лавка, ларек - ятка, яток. Этим своим открытием он воодушевился, ведь оно как бы подтверждало, что он в своем деле находится на верном пути. Вот как оказывается, хитро устроен человек, - размышлял он, - когда в чем-то появится необходимость, жизнь прижмет, откуда что и берется, вспоминается даже то, чего раньше не знал. Уверившись в мудром устройстве человеческого бытия, он и стал называть свою лавку не иначе, как яток.

Возле своего двора он расчистил площадку, высыпал ее щебнем и с помощью соседа установил свой яток. Дело в том, что сосед его, с которым он не особенно еще и познакомился, был приезжим, поселился в станице недавно, купил хату, и работал в какой-то организации по прокладке газопровода под Краснодаром. Часто он приезжал домой на машине с небольшим краном. Этим-то краном, подцепив яток, и установили его на подготовленную площадку. Все получилось так, как и мечталось. Давно уже Коля не чувствовал себя так хорошо, давно уже он не был так доволен собой. Правда, заметил, что сосед помогавший устанавливать яток, как-то иронически улыбался, было видно, что в Колино предприятие он не верил. Прямо ничего не сказал, но по всему было видно - не верил. Этому Коля не придал тогда особого внимания - каждый может иметь свое мнение. Может быть, у него просто такая привычка была, как у американцев, - всегда улыбаться, даже тогда, когда не весело.

Голубой яток был виден издали. Своими диковинными цветами, каких не бывает на свете, он завлекал покупателей и просто проходящих по улице. Пока Коля мастерил свой латок, он наводил справки, где, какой товар, по какой цене, во что это ему обойдется и выгодно ли это будет. Несколько раз смотался на машине в Краснодар и завел там кое-какие знакомства. Казалось, все складывалось удачно. Правда, детишки за мороженным в очередь становиться не спешили, как и вообще соседи не часто заглядывали в его яток. Мужики же намекали на то, что слишком у него товар мелкий. Можно, мол, заняться и чем-то посерьезней, давая ему понять, чтобы в ятке продавалась и водка. Но, на это Коля не мог пойти из принципиальных соображений. Если бы он хотел выжить в трудное время, лишь подзаработать любой ценой, можно было бы варить самогонку и продавать, как это и делали некоторые. Но для этого никакого ятка и не нужно было. Такой товар, кому нужно, находили и так. Ему же хотелось, чтобы под сенью огромного грецкого ореха, который рос в его дворе, ветвями выбрасываясь на улицу, красовался голубой яток с цветами, в котором бы продавались нужные людям товары, чтобы сюда приходили станичники, судачили о своем житье-бытье и уходили довольные и умиротворенные.

И все было бы хорошо, все было бы именно так, как и задумалось Колей, но произошло непредвиденное, если бы не обстоятельства, которых Коля предусмотреть ну никак не мог. Недолго ликовала его душа, недолго ему пришлось радоваться.

Он уже несколько раз смотался в Краснодар и закупил товар. Но, тут случилось то, что и подкосило его напрочь. Неожиданно подскочила цена на бензин. И когда он подсчитал затраты, все его хлопоты не только не приносили прибытку, но и требовали новых вложений. Торговля его теряла всякий смысл… К тому же на его улице оказалось не так много покупателей его мелкого товара. Он все реже появлялся теперь в ятке, пока наконец не заколотил его окончательно. И снова стал копаться на своем огороде. Он сделался еще более молчаливым и угрюмым. Яток же остался торчать перед его двором, со временем выгорев на солнце, припадая пылью и зарастая бурьяном. Коля его не замечал, в упор не видел, не хотел замечать. Ну, торчит перед домом и пусть торчит. Так думал он, но, оказалось, иначе думали его соседи, его утерянные покупатели.

Я видел этот Колин яток в станице, на своей родной улице. Покосившийся, обрызганный грязью проходящих мимо машин, зарощий бурьяном, он выглядел жалко. Такой яток я видел разве только в Москве, во дворе союза писателей на улице Поварской. Там тоже стоит такой же точно яток, наполовину засыпанный снегом, даже такого же грязно-голубого цвета и так же небрежно и зло заколоченный досками. Только там во всю его ширину красуется надпись: «Литературный ларек». Тоже дело, как и у Коли, почему-то не пошло…

Как-то старая Маначиха, его соседка, уже как видно выжившая из ума, старая стерва, шкребая куда-то по улице, остановилась у Колиной хаты и, завидев его, спросила: «Ну, как торговля идет, купец-молодец?» Он, уважая старость, еле сдержался, чтобы не послать ее куда-нибудь подальше. Ну, видит же, старая дура, что нет дела, нет же, язвит, ячает… Надо обязательно затронуть и побольнее… Вот же какой народ…

Этот мимолетный случай Колю прямо-таки разволновал. Не замечать своего ятка, немым укором торчащим перед хатой, он уже не мог. Надо было его все же убрать. Но и так просто разломать его на виду у всей улицы он тоже не мог. Это означало бы окончательное признание им краха своих намерений, это перед всем светом свидетельствовало бы о его недальновидности, да и что там скрывать, о его глупости. Нет, так просто убрать яток было невозможно. Надо было придумать такой ход, чтобы и от ятка избавиться и сохранить свое достоинство перед станичниками. И тогда он написал мелом по грязно-голубому фону: «Продается!». Когда же покупатели к нему не прибежали, Коля понял, что окончательно опростоволосился, осрамился со своей затеей. И как он мог соблазниться на такое дохлое дело... Вот тут-то ему и стало действительно плохо. Он ненавидел себя за легковерность. Надо было обдумать все основательно. И он решил сделать так. Попросить соседа, чтобы тот ночью снял своим краном яток, перевез его к глыныщам, кучугурам, старым зароям, где когда-то добывали песок, заросшим камышом и рогозом. А там уж он найдет, что с ним сделать.

Сосед согласился снять яток, тем более, что Коля пообещал не остаться в долгу. Но при этом удивился: «А почему, собственно снимать его надо ночью?» Ему не хотелось просыпаться среди ночи, тащиться по станице крадучись, словно какой-то тать. Но все-таки согласился. Ему здесь жить и, как человеку новому, надо было со всеми ладить.

Но и в глазах соседа Коле не хотелось выглядеть идиотом. Сосед, конечно, видел его неудачную попытку заняться бизнесом, но сказать ему прямо о том, что это и есть основная причина того, что он хочет избавиться от ятка не хотелось. Пусть подумает что угодно, но только не это. И тогда он сказал соседу:

- Там у зароя живет Валька Кирячиха, ты ее знаешь, одинокая баба, мыкается сама… Я обещал ей сажик отремонтировать…

- Что, хорошая баба? - только и спросил сосед. И дело было улажено.

В условленное время в третьем часу ночи, до третьих петухов Коля тихо вышел из хаты. Захватил, приготовленный с вечера топор, спрятав его под полой куртки. Сосед на своей машине с погашенными фарами тихо подъехал к его хате. Подцепили яток, поставили его в кузов и так же тихо поехали по сонной ночной улице к зароям. Коля показал соседу, куда поставить яток, чтобы - у самого обрыва. Заглянул в его кабину, сунул в темноте деньги за работу и остался один среди ночи у темневшей над обрывом чертовой коробки. Хотел спихнуть ее с обрыва плечом, но она не поддалась. Тогда он нашел кол, поддел им яток, поднатужился и свалил его, таки, с обрыва. Шурша камышом, переворачиваясь и ломаясь, фанерный ящик покатился вниз. Когда он замер на дне зароя, Коля спустился тихонько по тропинке и решительно, злясь на самого себя и на весь белый свет, стал крушить топором свое творение. Потом, передохнув и успокоившись, сложил щепу в кучу и поджег. Сухая сосновая щепа и фанера горели хорошо, потрескивая, пуская искры в ночное небо. У огня Коля как-то притих, присмирел, задумчиво глядя на пламя, полагая, что все его треволнения с ятком наконец-то закончились.

Домой он возвращался не улицей, а огородами, чтобы никого невзначай не встретить. В свою хату вошел крадучись. Еще на веранде разделся. Если Галка вдруг проснется, пусть подумает, что он выходил по нужде. Но Галка все так же спала. Он тихо лег радом.

Утром он намеренно замешкался в хате, не стал против обыкновения выходить во двор первым. Все произошло так, как и задумалось. Галка вышла во двор хлопотать по хозяйству и первое, что она заметила - пропажу ятка. Ей самой этот проклятый яток уже порядком намозолил глаза, но одно дело, нужен он или не нужен, и совсем другое его кража.

Она прямо влетела в хату:

- Коля, яток твой сперли!

- Не может быть! - встрепенулся Коля, и набрасывая на ходу куртку, выбежал из хаты.

На том месте, где с вечера стоял яток, был темный квадрат с бледной травой от недостатка света, напрасно пытавшейся пробиться, а теперь освобожденный от гнета.

Коля постоял у этого квадрата, удивился:

- Ты смотри, действительно стащили. И кому он только понадобился?!

- Сейчас все вокруг тащат. Время такое, - заметила Галка, и они с облегчением вернулись во двор.

Галка, как и предполагалось, разнесла по улице весть о том, что кто-то ночью украл у них яток. При этом добавляла, что будки этой не жалко, но обидно, мол, от того, что украли.

Вскоре о ятке и вовсе забыли. Все, кроме самого Коли. Он-то знал, что яток не украли. И хотя он обставил все так хитро, самому ему, вопреки ожиданиям, от этого легче не стало. Наоборот, он становился все более угрюмым. Теперь он уже точно знал, что заняться настоящим делом, пробиться в люди простому человеку невозможно, все равно не дадут. Он снова стал задумываться над тем, как жить дальше, какое дело предпринять, но ничего путного придумать не мог.

Однажды после обеда он прилег отдохнуть и посмотреть газеты. Обычно он, прочитав что-то важное и необычное, тут же его комментировал, тем самым, сообщая о прочитанном и ей, Галке. Но на этот раз, просматривая газеты, он вдруг заговорил о том, о чем в газетах написано не было.

- А знаешь, у нас ведь яток не украли, - сказал он, уткнувшись в газету.

- А куда же он делся? - спросила Галка, - перестав мыть от удивления посуду.

- Да я отдал его Вальке Кирячихе. Она попросила. Ей на сажок нужен был материал. А нам он все-равно не нужен.

Может, еще чем-нибудь помог? - спросила она и потом молча и как-то нервно продолжила мыть посуду. Коля знал, что когда она злится, то всегда делает все как-то нервно, а в минуту настоящего гнева крушит все, что ни попадется на ее пути. Может хряпнуть о пол кастрюлей, может запустить тарелкой, поддеть ногой порожнее ведро, которое, со вселенским грохотом выкатывалось во двор.

Но это в минуту настоящего гнева, когда вопрос, что называется, стоял ребром, касался жизни и смерти. Похоже, такая недобрая минута приближалась.

Коля отложил газету и словно по какому-то делу направился к двери. Тарелка ударилась уже о закрытую за его спиной дверь. Удар был сильным. Видно, Галка по-настоящему злилась. Мелкие осколки с легким смехом посыпались на пол.

Коля вышел во двор, словно чем-то важным озабоченный, зашел за копну сена, зачем-то поправил приставленные к копне длинные тонкие слеги. С тоской окинул взглядом пустой огород, запрокинув голову, долго смотрел, как холодный ветер несет куда-то, словно большие черные хлопья, каркающих ворон. В хате гремела посуда, тарахтели порожние ведра.

Он глубоко вздохнул, то ли сказал себе самому полушепотом, то ли просто подумал:

Погремит-погремит, да и перестанет, успокоится. Нельзя же все время, всю жизнь быть во гневе…

1
+1

Контакты

Яндекс.Метрика